Мария Андреевна Стрелова 
Метро 2033: Призраки прошлого

Метро – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=42593054
«Метро 2033: Призраки прошлого. [фантастический роман]»: АСТ; Москва; 2019
ISBN 978-5-17-115416-5
Аннотация

«Метро 2033» – Дмитрия Глуховского – культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж – полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают Вселенную «Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконец-то выйдут за пределы Московского метро. Их приключения на поверхности на Земле, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!
Преступник, загубивший сотни жизней, правая рука жестокого учёного, беспринципный юноша без понятий добра и зла. Заслуживает ли он прощения? Что должен пройти, какие испытания и муки, чтобы искупить страшную вину? Он единственный выжил при взрыве, и волей судьбы ему, как никому другому, были известны все тайны военных и Марины Алексеевой, женщины-мутанта из Раменок, погубившей процветавший город Мытищи. Дмитрий Холодов, некогда всесильный помощник Доктора Менгеле, ныне – повсюду предатель, нигде не находящий сострадания и поддержки.
Она – Алевтина, странная девушка с правильными манерами в нищем и погибающем убежище в Подмосковье. Судьба сводит молодых людей вместе, чтобы они прошли страшные испытания. Но юная особа – далеко не та, за кого себя выдаёт. Куда занесёт судьба опального учёного и его подругу? Кто останется другом, а кто врагом? Какие ещё тайны оставила после смерти Марина Алексеева? И что же скрывается в душе Алевтины, в чёрных омутах бесстрастных и пугающих глаз?

Мария Стрелова
Метро 2033: Призраки прошлого
фантастический роман 

© Д.А. Глуховский, 2018
© М.А. Стрелова, 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Преступление и покаяние
Объяснительная записка Вадима Чекунова

«За все в жизни приходится платить».
Знакомая фраза, не так ли?
Порой мы так привыкаем ко всяким «расхожим народным мудростям», что машем рукой и не придаем им значения. Пока гром не грянет. И вот тогда вспоминаем – что же мы такого натворили в жизни, за что на нас обрушиваются несчастья и почему нам приходится страдать.
В случае с главным героем «Призраков прошлого», казалось бы, все просто – ему наверняка известно, в чем его вина. Бесчеловечные опыты, полное равнодушие к страданиям и мольбам людей. Послушный исполнитель злой воли ученого, которому неведома жалость. На счету Холодова – десятки загубленных жизней. Но почему он стал таким, что им двигало во время его ужасных преступлений? И сознавал ли он сам, что переступает черту?
В том-то и дело, что никаких моральных рамок у него не было. Границы между добром и злом он не видел и не осознавал. Те, кто с ним сталкивался или хотя бы слышал о нем, с полным правом считают его садистом и высокомерным выродком. Но как он осознает сам себя? И главное – что должно произойти в душе, пусть и настолько испорченной, чтобы внутренний мир злодея перевернулся? Что заставит такого человека ужаснуться содеянному?

На протяжении всей книги появляются эти вопросы. И не всякий раз Холодову удается найти ответы на них. Однако выбора у него нет – путь назад отрезан. А заслужить прощение ему нужно не только у живых людей, но и у тех, кого он лишил жизни. Ему предстоит разобраться и с самим собой, понять, может ли он простить за все это себя и имеет ли право жить дальше.
Всем нам придется внимательно следить за преображением героя, вникать в его поступки и пытаться их понять.
Ситуация осложняется еще и тем, что верить никому нельзя. Кто друг, а кто враг, понять невозможно. Все носят маски – как в прямом, так и в переносном смысле.
Вот такое будущее – жестокое, обманчивое, непримиримое, противоречивое и ищущее спасение.
В нем уже живут герои «Призраков прошлого».
А в каком будущем придется жить нам – время покажет.

Когда-то Влад жил на Фрунзенской и не желал никуда уходить. Но чтобы выжить, ему пришлось сбежать во тьму. Блуждания по едва не оборвались расстрелом на территории Ганзы, а затем судьба закинула его на заброшенную Нагатинскую.
На перегоне между Нагатинской и Тульской, всегда считавшемся безопасным, начали пропадать люди. Пришлый сталкер втягивает Влада в охоту за кровожадным мутантом. Только никто не знает, чем все обернется и кто на кого будет охотиться на самом деле…

Какая она, жизнь в 2033 году? В разных городах и странах люди ведут непрекращающуюся войну на выживание. Они ищут способ существовать в мире, который взбунтовался против них. Они ищут возможность не потерять человеческий облик в суровых страшных условиях, где слова «любовь», «культура», «сочувствие» почти потеряли смысл. Что чувствуют эти люди? Пламя их жизни угасает, становится холодным и блеклым. Все, что им остается, – бороться, верить и ждать. В своих рассказах Шимун Врочек, Игорь Вардунас, Андрей Гребенщиков, Дмитрий Манасыпов и другие авторы Вселенной Метро 2033 пытаются объяснить, как же будет выглядеть жизнь в страшном 2033 году.

Бывший цирковой артист, волею судеб оказался в новосибирской подземке в тот день, когда привычный мир рухнул. Его преследуют старые воспоминания, детские кошмары, чувство вины и чудовищная Птица с человеческими чертами. Циркач путешествует по метро и поверхности, дает отпор бандитам и страшному режиму, зарождающемуся на «Сибирской». А после и вовсе оказывается втянутым в войну между двумя крупнейшими станциями новосибирского метро.

Тихий городок Томск, расположенный посреди бескрайних Васюганских болот, никому не был интересен во время уничтожение мира. Поэтому даже после Катастрофы, отделившей его от всех остальных городов, жизнь в нем практически не изменилась – текла своим чередом, не принося людям особых неприятностей и тревог. Каждый занимался своим делом, не думая о будущем, не вспоминая прошлого. Но что случится, если обычного человека загнать в угол и поставить перед сложным выбором?

В подземельях зажигаю
Стеариновые свечи,
Жизнь давно уже другая,
Мир изломан, искалечен,

Перемолотый на части,
Стал врагом царю природы.
Вам не будет больше счастья,
Человечки-сумасброды.

Без оружия не к месту
Вы на выжженной планете.
Пусть другие будут вместо!
Пусть у них родятся дети!

Вы же в злом подземном доме
Рветесь горло грызть друг другу,
Как в разрушенном Содоме –
Не подать пропавшим руку.

Мир мутантам отдавайте,
Им – по праву, с новой силой!
Вы ж друг друга убивайте,
Вам метро – одной могилой.

Сквозь стекло противогаза,
Сквозь заснеженные дали
Дайте глянуть хоть вполглаза,
Что так глупо потеряли…

Мы в туннелях зажигаем
Стеариновые свечи.
Мир былой – недосягаем.
До свиданья. Нам бы в вечность…

Мария Стрелова 

Пролог

Его спасло то, что, казалось бы, должно было убить. Потрясающее везение.
Невидящим взглядом человек уставился на тонкий лучик света, пробивавшийся откуда-то сверху, через завалы камней и перекрытий, через пелену дыма, разъедающего легкие.
Выживший закашлялся и глухо застонал от боли, нога была зажата между грудой обломков и бетонной плитой рухнувшего потолка, каждая клеточка тела, казалось, горела огнем.
Здесь, внизу, дыма было меньше, он устремлялся наверх, оставляя призрачный шанс на спасение. Воздуха не хватало, перед глазами стояла муть, хотелось вдохнуть глубже, но грудь сдавливал незримый обруч. В голове шумело, человеку казалось, что в виски вбиты гвозди – настолько это было мучительно.
На подбородке и щеках липкой коркой запеклась кровь, хлынувшая из носа и ушей, когда грянул взрыв. Что было дальше, несчастный не помнил. Как оказался здесь, под завалом, живым – тоже.
Он лежал и слушал гулкие удары сердца, казавшиеся набатом в тишине и темноте. Где-то далеко журчала вода, утекая свободным потоком из искореженных труб.
Каждое движение причиняло бесконечную боль, казалось, тело существовало отдельно от разума, чужое, бесполезное. От него хотелось избавиться и улететь далеко отсюда, сбросить груз бессмысленной оболочки из плоти и крови, который доставлял такие страдания. Мысли, одна за другой, проносились в сознании, бестолковые, странные, каждая – как осколок витража, а вместе не собрать…
Выживший молчал и боялся пошевелиться, выжидая. Откуда-то сверху на лицо упала крохотная капля, растаявшая снежинка. И вместе с ней пришло осознание: «Я жив!»
Страх нахлынул с такой силой, что в глазах снова потемнело. Погребен заживо. Замурован среди развалин – умирать долгой и мучительной смертью. Один. Один!
– Расплата… – прохрипел человек. Голос, сорванный, жуткий, эхом отозвался от стен, уходящих наверх, к свету.
По лицу потекли слезы, смывая гарь, растравляя обожженную кожу.
– Это расплата, расплата… – как безумный, шептал несчастный. – Это расплата!
Он смеялся и плакал, дико озираясь вокруг, насколько мог повернуть голову. Перекрытия рухнули друг на друга, образовав защитную пещеру среди обломков и раскрошенного бетона. Между ними был узкий лаз, и дальше вверх уходила почти отвесная стена вентшахты, которая чудом выстояла после взрыва. И там, недосягаемо высоко, была свобода.
Выживший не знал, сколько времени прошло. Он мысленно задавал себе десятки вопросов, на которые не было ответов. Зажатая нога с каждой минутой немела все больше, становилась чужеродной, словно бы не принадлежащей телу.
Страх придал человеку сил. Пленник рванулся, оставляя на щербатом бетоне капли крови, и вдруг понял – свобода. Его больше ничто не удерживало, кроме собственной боли и отчаянья.
Судьба в который раз даровала ему шанс. Если бы не каменный мешок, обожженное до волдырей тело и отчаянно гудящая голова, выжившему могло бы показаться, что мирозданье приберегло его для особой миссии, в который раз вырывая его с того света. Но воспаленный, измученный рассудок не был способен на такие размышления. Наверх, к свободе. Спастись. Думать – позже.
На одних рефлексах, на мгновения забыв про боль, человек пополз из своего укрытия, отталкиваясь ногами, сдирая ногти в борьбе за жизнь. Наверх. Неважно как. Прочь из разрушенных подземелий, лучше умереть, последний раз взглянув на мертвый город, и закончить свой путь вместе с ним, чем долго и мучительно подыхать под бетонными плитами, глядя туда, где есть свобода, но не умея взять ее.
Он подтянулся на локтях, извиваясь ужом, миновал тесный лаз между обломком плиты и стенкой вентшахты и неимоверным усилием уцепился за скобу лестницы, ведущей на поверхность.
Здесь по-прежнему было дымно, и к едкому духу паленой краски и проводки примешивался чуть сладковатый, почему-то очень знакомый запах.
Человек на мгновение замер, пытаясь поймать обрывок мысли, которая скользнула на задворках сознания, и когда пришло понимание, его вырвало на одежду, на осколки камня.
Запах сгоревших тел. Триста человек. И один выживший. Один. Из трехсот. Снова хлынули слезы, несчастный заходился кашлем и рыданиями, не в силах сдвинуться с места.
Тихий посторонний звук вонзился в мозг сигнальной ракетой. Беги. Думать позже, беги! Плиты, находившиеся в шатком равновесии, чуть сместились, и этот звук крошащегося бетона заставил человека резко подтянуться на руках. Он повис на скобе всем своим весом, молясь про себя, чтобы она выдержала.
На несколько секунд стало очень тихо, и вдруг плиты рухнули с оглушительным грохотом, троекратно усиленным узкой вертикальной норой вентшахты. В воздух взметнулся столб бетонной пыли, проникая в легкие, забивая глаза и уши, смешиваясь с дымом.
Это конец. Конец. Но впереди, пробиваясь через пелену, мерцал свет, дарующий надежду.
Человек карабкался вверх, собрав все свои силы, не думая, не чувствуя больше ничего, кроме единственного желания – выжить.
Скоба с треском вылетела из стены, не выдержав нагрузки, повисла на одном болте. Рвущийся к свободе пленник успел ухватиться, повис, тщетно пытаясь нащупать ногой опору и подтянуться.
Наверху умопомрачительно пахло снегом, ветер уносил дым и пыль. Четыре метра. Всего четыре метра вверх.
От избытка кислорода закружилась голова, перед глазами заплясали мушки. Несчастный едва не разжал руки, ощущая бессилие. Отчаянье захлестнуло его с головой. Спасение так близко – и так бесконечно далеко. Жалкие четыре метра казались длинными, как жизнь.
«Не хочу умирать. Не хочу. Не хочу!»
– Не хочу! – хриплый крик отразился от стен, закружился и устремился вверх, а следом за ним в последнем отчаянном порыве – человек.
Две ступеньки. Одна. Слишком узкая решетка вентшахты. Не пролезть, не сорвать. Все тщетно. Все кончено.
Выживший с усилием протиснул голову между прутьями решетки, надорвав ухо до крови, и карабкался дальше, обдирая обожженную кожу.
Рассудок мутился, и в какой-то момент узник подземелий перестал понимать, где он находится, что делает. Дергался вперед, сопровождая каждое движение криком боли, еще и еще, боясь потерять сознание до того, как окажется на свободе. Так близко. Рывок – и он рухнул в сугроб, проваливаясь в спасительное черное небытие.

Глава 1
Расплата

Он бредил, его мучил жар, и одновременно было очень холодно. На короткие мгновения человек выныривал из темного омута, пытался приподняться, но силы его покидали, и он снова с головой уходил в тяжкие видения.
Его звали Дмитрий, это он точно помнил. А еще память услужливо подсовывала: «Номер триста четырнадцать! Встать! Лицом к стене, руки за голову!» Цифра раскаленным клеймом врезалась в сознание – забыть свое имя, забыть, кто он есть и зачем живет, но порядковый номер помнить. Забудешь, отвлечешься – и кара настигнет незамедлительно. Сквозь сон, сквозь помутившийся рассудок – номер триста четырнадцать.
Дым из вентшахты уже почти не шел. Бункер теплоцентрали догорел, разрушенный до основания, а вместе с ним – его жители. Добрые и злые, преступники и жертвы – очищающий огонь не пожалел ни младенцев, ни стариков.
А на поверхности, в снегу, умирал последний человек этого города. Юноша, на вид не старше двадцати лет. Умное, некогда симпатичное лицо было обезображено волдырями и покрыто коркой спекшейся крови, светлые волосы обгорели и превратились в торчащий неровный ежик. Руки с тонкими изящными пальцами никогда не знали тяжелой работы, но на них отчетливо проглядывались следы недавних истязаний, ногти были обломаны до мяса. Одежда была покрыта дырами и подпалинами, на пришитом куске ткани отчетливо виднелась цифра, написанная перманентным маркером: 314. Ядовитый радиоактивный снег таял, стекал по щекам, оставляя на покрытом гарью и пылью лице светлые полосы. Несчастный был еще жив.
Он метался, измученный кошмарами и видениями, но не мог очнуться. Сугроб под ним растаял практически до земли.
– Расплата… За все расплата… За грехи… – бессвязно шептал Дмитрий.
«Перспективный юноша. Этот далеко пойдет!» – Доктор Менгеле и полковник Рябушев хвалят юного помощника ученого, имеющего талант к биологии и химии. Привилегированная каста. Лучшая еда, лучшие девушки бункера, похвалы на собраниях, при всех. Парни расступаются перед младшим товарищем, ему достаточно указать пальцем на обидчика, и тот отправляется на нижние этажи без права на возвращение. Девчата готовы выдернуть соперницам волосы, лишь бы завладеть хоть толикой его внимания. Личный помощник Доктора Менгеле, его самый многообещающий ученик, готовый на любые жертвы ради науки.
На любые жертвы… Мысль тяжко царапала сознание, тревожила и мучила. На любые жертвы – это когда жертвуешь собой. На любые жертвы, перешагивая через жизни таких же живых людей, – так не считается, это подло, Дима, подло и гадко.
Она стала правой рукой Рябушева – женщина, плод их самого успешного эксперимента. Мутант, которому удалось вернуть человеческий облик. Открытие, достойное Нобелевской премии, которую постоянно вспоминал Доктор Менгеле.
Марина Алексеева, чтоб ей гореть в аду!
Дмитрий застонал, загребая пальцами снег, с усилием открыл глаза. Медленные свинцовые тучи скрывали солнце, лениво сбрасывали на город мелкие пригоршни снега. Будет метель. Нужно найти укрытие. Нужно вставать. Холодно.
Ему казалось, что из пучины беспамятства к нему тянутся сотни призрачных рук. Он погубил их всех. Они все погибли по его вине. Алексеева, будь она проклята, все из-за нее, из-за нее!
Юношу снова затянуло в темный водоворот. Лица, лица. Искаженные болью, перекошенные от крика, умоляющие о помощи.
Вот молодой ученый раздраженно отпихивает ногой несчастного, который распластался по полу и умоляет о снисхождении. Диме противно, но по большому счету все равно. Его тезка, тоже Дмитрий, совершил проступок и должен быть наказан. Такова основа системы. Подчинение и труд – основа лучшей жизни. Из серого зала нет иного пути, только в вечность во имя науки.
– Тебе дан уникальный шанс послужить на благо всем выжившим после Катастрофы. Пусть это больно – а кто сказал, что великие дела делаются легко?
Высокие, патетические слова, в которые он сам когда-то верил. Искренне верил, с фанатичной яростью защищая право вершить человеческие судьбы. О, как это было приятно – осознавать, что он выше их, выше этих жалких людишек, которые по одному его слову окажутся в лаборатории, униженные и молящие о пощаде.
Власть – какое сладкое слово. И Рябушев, и Доктор Менгеле, и практически все обитатели красного зала знали это волшебное чувство – ощущение собственного превосходства, пусть даже и основанное на страхе.
Дмитрию подумалось, что полковник Рябушев с возрастом становится слишком отходчивым, когда начальник бункера военных помиловал его тезку и оставил в сером зале, наказав всего лишь несколькими днями в карцере.
Всего лишь! В сердце вонзилась раскаленная иголка стыда и отвращения к самому себе.
«Когда, в какой момент я оступился? Когда потерял веру в собственную непогрешимость?» – этот вопрос он задавал себе, сидя в карцере на жестком полу, уставившись в одну точку.
Никогда не голодавший, не знающий, что такое бессонные ночи, побои и унижения, молодой ученый рыдал от боли и обиды, проклиная себя, проклиная весь мир. Но сквозь страдания и слезы пробивались раскаянье и вера в то, что даже один крохотный шаг по этому пути не напрасен.
Сколько раз Дмитрий мысленно просил прощения у Жени! Это его рука держала шприц с транквилизатором, экспериментальным препаратом, итогом совместных трудов его и Доктора Менгеле. Кто, как не он, знал, что несчастный пленник испытает ужасные мучения, которые закончатся страшной смертью?
Марина встретилась с ним в тот же день, бледная, впервые заплаканная. Она вышла из кабинета Доктора Менгеле, постаревшая на несколько лет за считанные минуты, с потухшим взглядом. Ее мальчик был обречен, женщина тоже это знала. Боялась идти к нему в камеру, боялась увидеть то, что должна была.
Впервые за многие годы Дмитрий увидел в глазах человека то, что заставило его отшатнуться и вызвало желание бежать без оглядки.
Сострадание ближнему своему? Боль душевную, которая превосходит страдания тела? Что Марина сказала ему, почему после этой встречи все полетело к чертям?
Память стерла этот разговор, оставив в сердце надрывную, не прекращающуюся тоску.
Молодой ученый смотрел ей вслед, когда женщина уходила по коридору, ощущал на руке холодный влажный след ее пальцев, залитых слезами. Невидимая струна внутри лопнула, и Дмитрий знал, что вместе с этим оборвалась и его жизнь. Доктор Менгеле никогда не простит ему измены.
Безумный взгляд Жени, искусанные губы, перекошенное лицо снились молодому ученому в кошмарах. Раз за разом пленник приходил ночами, смотрел, смотрел, смотрел. Его вытаскивали под руки из бункера – умирать.
И теперь он, Дмитрий Холодов, ученый, правая рука всесильного Доктора Менгеле, умирал на холодном снегу, – так же, как пленник, погибший от его рук…
Лицо юноши заливали горькие слезы. Они застывали на морозе, тревожа ожоги. Руки, замерзшие в снегу, немели, синие и безжизненные.
«Расплата. Все мертвы, кроме меня. Почему, зачем я выжил, зачем еще существую?»
Доктор Менгеле был в ярости, когда Дмитрий бросил ему в лицо злую правду. Он загнал своего подопечного в угол и избивал ногами, рыча угрозы. Почему тогда юноше не хватило сил отказаться от своих слов?
Геннадий Львович отправил своего ученика в карцер – подумать несколько дней, прежде чем дать окончательный ответ. Живот сводило от голода, синяки по всему телу немилосердно ныли, наливаясь темной кровью, заключенному не давали спать. Стоило забыться тревожным сном, фонарь светил в лицо: встать! Раз за разом. Бесконечно.
В темноте и тишине измученное бессонными днями и ночами сознание искало оправдания, жалкие и тщетные. «Я не отдавал приказа их мучить. Я – исполнитель. Это во благо науки. Это ради выживания всего человечества!» И чем больше этих мыслей роилось в голове, тем больше Дмитрий убеждался в собственной никчемности и фальши всего спятившего мирка под началом полковника Рябушева и Геннадия Львовича.
Он знал, что наказание будет страшным, юноше было жутко до одури. Кому, как не правой руке Доктора Менгеле, знать, что может с ним сделать сумасшедший ученый?
Ровно то же самое, что делал с ними всеми ты. Эта мысль крышкой саркофага рухнула в сознание, и заключенному подумалось, что, наверное, так приводится в исполнение смертный приговор. Только в его случае – растянутый во времени на долгие дни и недели…
Выживший открыл глаза и смотрел в темнеющее перед бурей небо. Память пролистывала картины нескольких последних недель, но переживать все это вновь было слишком тяжело.
Дмитрий пошевелился, и тело мгновенно отозвалось болью. Живой. Пока еще живой. Сознание прояснилось, липкий туман бреда отступил, выпустив из своих лап несчастного пленника.
Хотелось пить. Юноша засунул в рот пригоршню снега, и вдруг улыбнулся, растягивая потрескавшиеся, искусанные губы в оскал.
– Живой. Раз живой, значит, Вселенная дала мне еще один шанс. Мы все принимали пластохинон. Что будет со мной на поверхности? Чтобы узнать, нужно идти. Нужно. Идти.
Хриплый голос, сорванный от крика и надрывного кашля. Дмитрий перевернулся на живот, стиснув зубы, чтобы не закричать. Поднялся на четвереньки и встал, с трудом держа равновесие.
«И все же Алексеева была права. За все нужно платить. Я делал страшные вещи с Женей и многими до него. Теперь мне предстоит на своей шкуре прочувствовать то, что я заставил пережить их. Трижды я был на волоске от гибели, трижды выживал.
Доктор Менгеле должен был ввести мне тот же транквилизатор, что и Жене. Мне повезло в первый раз, когда после штурма Теплоцентрали про меня забыли. На время. Брошенный в карцер умирать без еды и воды после пыток моего учителя, я единственный избежал смерти после взрыва. Когда Марина, проходя мимо моей камеры, на мгновение остановилась и шепнула мне «Прощай!», мог ли я подумать, что она говорит не о моей смерти, а о массовой казни всех, и правых, и виноватых? И только мне повезло. Повезло ли? Всю оставшуюся жизнь каяться в своих грехах и никогда не отмыться от этой страшной вины. Один шаг по дороге раскаянья уже не напрасен – так она мне сказала? Будь проклят тот день, когда Алексеева появилась в нашем бункере. Будь проклята моя душа, не вовремя разбуженная Мариной. Ненавижу, как же я ненавижу эту женщину. Но как я благодарен ей. Я сошел с ума, помешался, чокнулся. Верю, что сделал все так, как должен был, и проклинаю себя. Это моя кара и расплата – вечно винить себя в том, что совершил. Поэтому я все еще жив. Хотя хотел бы сдохнуть… Пары секунд не хватило, чтобы те рухнувшие плиты меня раздавили. Не задохнулся в дыму, даже через решетку пролез. Пусть так. Этот мир не готов меня отпустить, пока я не заслужу прощения. Только что я могу сделать, кроме как бесконечно винить себя?»
Дмитрий побрел через сугробы в сторону дороги. Его одинокая беззащитная фигура черным силуэтом выделялась на фоне белоснежных сугробов, закутавших в одеяло здания и градирни Мытищинской ТЭЦ.
К ограде теплоцентрали протянулась цепочка запорошенных снегом следов. Юноша наступал след в след, не задумываясь, зачем и куда идет. Страх ушел, оставив кристальную ясность сознания. Каждый шаг отдавался болью, мелкие колючие снежинки, казалось, вонзались в тело, как иголки.
Дима шагал по снегу, не глядя по сторонам, погрузившись в свои мысли и свою муку, она доставляла ему мрачное удовлетворение, на лице блуждала безумная ухмылка.
«Получи, получи. Так тебе и надо. Им всем тоже было больно. Ты плевать хотел на крики, отпихивал ногами молящих о пощаде. Раз за разом. Год за годом. Столько лет. Что, снегом по волдырям – ай-ай-ай? Ты испытывал на живых людях яды, от которых кожа слезала кусками. Холодно? Ты оставлял пленников на морозе на несколько суток, приходил к ним, закутанный в химзащиту и куртку, пока они, раздетые и синие, просили тебя о милосердии. Ты заботился, совершая свои эксперименты, о выживании человечества? Лжец. Твоими стараниями на тот свет была отправлена добрая сотня представителей этого самого человечества. Мучайся, получай!»
– Я сошел с ума. Я сошел с ума… – повторял одними губами юноша.
Ему вспомнилась ярмарка в заброшенном здании торгового центра на станции Мытищи. Как же бесконечно давно это было…
Ребята из бункера Метровагонмаш тогда принесли на продажу огромную стопку художественных и религиозных книг, найденных в подвале Владимирской церкви, стоявшей неподалеку от завода.
Тогда еще совсем мальчишка, Дима с пытливым любопытством листал книги с житиями святых. «Чтобы смирить плоть свою, святой старец истязал себя кнутом и останавливался лишь тогда, когда кровь струилась с него ручьем…»
Память услужливо подбросила строчку, случайно увиденную почти десять лет назад. Тогда ученик Доктора Менгеле решил, что это бред и выдумки. Ну какой человек в здравом уме будет бить себя до крови? Парень недовольно отложил книжку и устремился вслед за Геннадием, который выторговывал у автоконструкторов очередную партию колб и реторт.
И вот теперь Дмитрий с внезапной ясностью осознал то, что не сумел понять раньше. Собственные страдания приносили ему успокоение. Ему казалось, что каждая секунда боли – это крошечная капля прощения. Пусть мертвые видят. Пусть принимают горькую исповедь.
Мертвые… Юноша остановился, глядя на два тела, припорошенные свежим снегом. Он узнавал, и от этого становилось жутко. На снегу, застреленный, рядом с Мариной, лежал Женя.
– Вот мы и встретились снова, – задумчиво прошептал Дмитрий. – Неужели тебе удалось выжить? Как? Это невозможно, настоящее чудо.
Женя мертвыми глазами смотрел в небо. На его лице застыла улыбка, он уходил почти счастливым. Марина лежала у него в ногах, под ее головой замерзла в алый лед лужа крови, рука сжимала пистолет. Дима все понял.
– Ты наконец-то свободна. Покойся с миром. Я никогда не верил ни в рай, ни в ад, но теперь уже сомневаюсь. Надеюсь, ты в лучшем из миров.
Он опустился на колени возле трупов. Его терзало, мучило то, что творилось у него внутри, хотелось говорить, оправдываться. Но в этом городе в живых остался только он. А мертвые не дают советов, да юноша в них и не нуждался.
В безотчетном порыве он коснулся окоченелой руки Евгения.
– Прости меня. Я верю, теперь верю, что после смерти что-то есть, и ты видишь меня оттуда, слышишь мои слова…
Женино лицо – изможденное, с запавшими глазами и черными кровоподтеками – хранило на себе следы болезни, вызванной транквилизатором Доктора Менгеле.
– Прости… – повторил Дмитрий. – Я знал, что так будет. Знал, но все равно сделал. Когда мы с Геннадием Львовичем создали этот препарат, я был в восторге. Несколько недель упорной работы увенчались успехом, мы научились синтезировать чистое вещество из спор грибов и доводить его до нужной концентрации, чтобы оно оказывало седативный эффект. Оно работало, правда. Но в том шприце было то, что убило бы тебя, практически концентрат. Это я стал твоим палачом. По приказу Доктора Менгеле? О, нет, это было мое решение, за которое я никогда себя не прощу. Тогда мне казалось, что мы совершаем научный прорыв. Но потом я спросил себя – зачем? Мы не нуждались в результатах этого эксперимента, по большому счету. Научное любопытство ценою в одну человеческую жизнь. Сколько жизней мы погубили не во имя выживания человечества, а ради эксперимента и удовлетворения собственной жажды власти? Почему мы не проводили опыты на мышах, а ставили их на живых, разумных людях? Почему? Ты сломал меня, Женя. Я осознал и уверился в том, что свернул не туда в своей жизни. Никто не давал мне права калечить и убивать. Никакая наука не оправдывает этих средств. Прости меня, пожалуйста. Веришь ли, если бы я мог повернуть время вспять, я бы взорвал к чертям бункер военных. Но я не понимал раньше. Теперь знаю.
Юноша поднял с земли размокший от снега блокнот. Дневник Марины Алексеевой. К записям из бункера в Раменках подклеены новые листы, исписанные аккуратным женским почерком. Последняя запись – 3 января 2034. «Сегодня я взорву бункер. Бона менте, товарищ полковник!»
– Значит, все-таки ты… – задумчиво пробормотал Дима, листая онемевшими от холода пальцами мокрые пожелтевшие страницы с растекшимися чернилами.
Дневник Алексеевой. Стоило ему оказаться в чужих руках – и с теми, кто нашел его, начинали происходить поистине жуткие вещи. Его владелица, как ангел Смерти, приносила с собой разрушения и страдания. Но теперь она мертва. А ее дневник – в руках у последнего выжившего Мытищ, у того, кого спасло невероятное стечение обстоятельств, практически чудо. Круг замкнулся, и начался новый виток истории.

Глава 2
Нагорное

– Э, живой? – голос, искаженный фильтрами противогаза, прозвучал настолько неожиданно, что Дмитрий едва не повалился лицом вперед, на мгновение лишившись равновесия.
Юноша выдохнул и медленно обернулся. Рядом с ним стояли две фигуры в защитных костюмах, вооруженные допотопными охотничьими двустволками.
– Вы кто такие? – прохрипел он, чувствуя бесконечную глупость своего положения и внезапное облегчение. Люди. Живые. Враги, друзья, какая разница. Уже все равно.
– Ты это, вставай, застудишься. Чего без резины шастаешь? Кто такой будешь? – прогудел мужчина, однако ствол оружия не отвел, так и держал на прицеле.
Его говор – простоватый, похожий на деревенский – отчего-то успокоил Диму. Этот не выстрелит.
– Мне нужна помощь, – произнес юноша, поднимая руки.
– Да мы видим, – в голосе собеседника прозвучала горькая ирония. – Ты откуда тут такой взялся-то? Смотреть страшно.
Бывший помощник Доктора Менгеле молча указал пальцем вниз.
– Тьху, мать, не знал бы, шо там бункер, думал бы, черт по мою душу явился, – мужчина размашисто перекрестился затянутой в резиновую перчатку рукой.
Дмитрий удивленно вскинул брови и вдруг расхохотался. Он смеялся, срывая связки, в голос, и вдруг зарыдал, горько, с подвываниями, упал на колени и продолжал плакать, размазывая по лицу слезы вместе с кровью и копотью.
– Эй, эй, малой, ты это… Завязывай, что ли! – растерянно пробасил второй, скидывая на землю большой, туго набитый рюкзак.
Юноша поднял на него страдающие глаза.
– Помогите мне. Я последний живой здесь, – всхлипывая прошептал он.
«Черт из преисподней. Вот я кто. Помощник дьявола, Доктора Менгеле…»
– Слышь, Ефремыч, пошукай химзу и респиратор, да давай к домам, – обратился к товарищу мужчина, помогая Диме подняться на ноги.
Парня укутали в резиновый плащ, нацепили на лицо маску.
– Идти можешь?
– Смотря как долго, – мрачно ответил Дима, вдруг ощутив такую слабость, что задрожали колени.
– Долго, – протянул мужчина. – Деревню Нагорное знаешь, тут рядом, восемь километров пешком? Тьху, мать, не дойдет ведь. Дотащим, Ефремыч?
– Дотащим, – за окулярами противогаза блеснули живые, добродушные глаза.
Ефремыч передал товарищу рюкзак и опустился на корточки перед парнем.
– Залезай на закорки, только держаться сам будешь, – скомандовал он.
Дмитрий с трудом забрался на спину мужчине и обхватил его за шею. Замерзшие руки свело болью, резина химзащиты терлась об обожженное тело. Но юноша молчал, стиснув зубы, радуясь, что спутники не видят его перекошенного лица.
Ефремыч крякнул и выпрямился, подхватывая парня под колени.
– У меня рюкзак тяжелее тебя, заморыш, – беззлобно ухмыльнулся он. – Ну, вперед. Бог не выдаст, свинья не съест.
Шли быстро, размашистым шагом преодолевая сугробы. Первый из мужчин, которого Дима про себя окрестил «деревенским», внимательно вглядывался в разрушенные постройки по обочинам дороги.
– Тут никто не живет, есть пара тварей, и те безвредные, люди им не интересны, – негромко окликнул его Дмитрий.
«Все монстры этого города жили под землей, – добавил он про себя. – На поверхности так, зверюшки…»
– Тьху, мать, не отвлекай, без тебя, сопляка, разберусь, – огрызнулся «деревенский», не сбавляя шага.
На город опускалась ночь, быстро темнело. Дима покачивался на волнах боли в такт шагам Ефремыча. От мужчины резко пахло немытым телом и грязными вещами, запах пробивался даже сквозь резину химзащиты.
«Люди живут по-другому, не так, как мы. У нас все было. Потому и озверели, пропала нужда выживать, и мы ударились в науку, забыв про человечность. Марина выжгла наш осиный улей, пока такие, как Доктор Менгеле или я, не попытались подмять под себя еще больше. Куда это мы идем, и кто они такие, мои спасители? А, какая разница. Мне уже все равно. Просто все равно…»
Территория теплоцентрали кончилась, промелькнуло Осташковское шоссе. Впереди чернел лес. Юноша поежился от нехорошего предчувствия, когда его спутники шагнули под сень деревьев.
Сонное безразличие как рукой сняло. Что-то в этом лесу решительно не нравилось Диме, и обостренное чутье пусть бывшего, но ученого, забило тревогу.
Спутники не сбавляли шаг, стараясь проскочить опасный участок. Им тоже было не по себе под нависшими ветвями.
– Мы тут не ходим, нечего нам в ваших Мытищах делать, – отчего-то начал оправдываться Ефремыч.
– Тихо там! – оборвал его товарищ, останавливаясь.
Мужчины сделали пару шагов вперед и остановились. В наступившей тишине было слышно, как потрескивают заснеженные ветки, завывают где-то вдалеке собаки. Лес жил своей жизнью, охраняя тайны, в которые не стоило лезть человеку.
– Ну, чего, вроде спокойно все, идем, – кивнул «деревенский», обводя стволом ружья полукруг вдоль дороги.
– Погоди, – Ефремыч присел на корточки и спустил на землю Диму. Он как-то слишком нервно стащил с плеча двустволку, торопливо сунул в стволы по патрону и клацнул затвором.
– Ты чего? – недовольно проворчал его спутник, оглядываясь по сторонам.
– Да тень там какая-то между деревьями, вроде, светится что-то зеленым, краем глаза вижу, а прямо смотрю – как бы и показалось, – Ефремычу явно было неловко за свою панику, но иррациональная тревога не отступала.
Дима напрягся, ощущая, как по позвоночнику пробегает холодок.
– Где? – резко спросил он, до боли в глазах всматриваясь в хитросплетения ветвей.
Мужчина указал ружьем куда-то на правую обочину, за ржавый остов автомобиля.
– Твою же в душу… – бледнея, выговорил Дмитрий.
Увлеченный собственными мыслями, он только сейчас заметил движущиеся тени. Темный сумрак ветвей наливался зеленоватым светом, видимым пока только боковым зрением. Лес будто пульсировал, по-прежнему темный и внешне спокойный, но спор грибов здесь было столько, что хватило бы на целую армию.
Дима заметался, озираясь вокруг, ища пути отступления. Облачка спор окружали их кольцом, и только сзади оставался небольшой разрыв.
– Назад! Бегом! – крикнул юноша. Он подхватил с земли пригоршню снега, швырнул ее перед собой. На мгновение тень распалась, растеклась по сторонам.
Трое бросились прочь, мужчины – перепуганные реакцией спутника, Дима – потому что он слишком хорошо знал, что будет дальше.
Через несколько минут сумасшедшего бега выскочили на шоссе, подальше от ветвей деревьев. Дмитрий остановился, силясь отдышаться, закашлялся, приподняв маску респиратора, сплевывая на землю клочья копоти вместе с алыми крапинками крови.
– Живой? – «деревенский» озабоченно хлопнул парня по спине. Тот взвыл от боли, оседая на землю.
– Дурак… – сквозь зубы выговорил он.
– Прости, друже, не рассчитал. Мы чего так драпанули-то оттуда?
Дима зачерпнул ладонью снег и сунул в рот.
– Эй, ты ополоумел, что ли? – в один голос воскликнули его спутники.
– Головушкой тю-тю – радиоактивный снег жрать? Жить надоело? – добавил Ефремыч.
– Мужики, отвяньте, без вас тошно! – резко оборвал их Дима, кажется, совсем не боясь потерять новых товарищей. – Я вам такого рассказать могу, что снег этот так, ерунда. А в лесу – тени видели? Ну так вот, в лес больше не суйтесь, дорога закрыта.
– Ядовитые, что ли, какие? Так мы ж в защите!
– Не поможет вам защита. Сказано – в лес не ходить. Все, табу, закрыто, – раздраженно проворчал юноша, недовольный непонятливостью спутников.
– Ну, если так – спасибо, – недоверчиво протянул Ефремыч. – Задницей чуял – что-то не то, башкой верчу – вроде чисто, а тут вот оно что. Тебя как звать-то, найденыш?
– Димой зовите.
– Я – Михал Ефремыч, а это начальство наше, Борис Борисыч.
– Можно просто Бугай. Ты это, историю до дома прибереги, не дело тут посреди дороги болтать. Идем дальше.

* * *

До Нагорного добрались без проблем. Небольшой поселок с частными домами утопал в сугробах по самые крыши.
Мужчины уверенно свернули в сторону коттеджей, от времени растерявших былой лоск, с обвалившимися декоративными панелями и пустыми окнами.
– Ну, пришли, – с облегчением выдохнул Бугай, заходя в полуразвалившееся здание, бывшее, видимо, когда-то развлекательным заведением.
Вниз, в подвал, вела выщербленная лестница. Мужчина дал знак ожидать и быстро спустился по ступеням, однако ружья не опустил.
Внизу послышалась возня, Бугай матерился сквозь зубы, поминая каких-то «гребаных уховерток, чтоб у них хвост отсох», потом раздался выстрел, хруст сминаемого тяжелым сапогом хитина, и снова стало тихо.
Дима поежился, на всякий случай сделал шаг назад.
– А, нормально, насекомых развелось. Тепло чуют, вот и прут в наш подвал, чтоб не околеть совсем. Ща караульным по шапке настучим, сказали же – к ночи вернемся, ждите, нет же, все самим, все самим.
Через пару минут Бугай высунулся наверх.
– Тьху, мать! Чисто, спускайтесь. Нашим стукнул, открывают.
Ефремыч достал из кармана фонарик и подсветил ступени. Дима держался за стену, осторожно наступая на битый камень. Только сейчас он начал осознавать, какой на самом деле слабак, и как не приспособлен к жизни вне стен уютного бункера, где всего всегда хватало. И от этого ощущения становилось страшно, привычный ему социум, пусть даже вычеркнувший его имя из своей истории, пусть ополчившийся, но знакомый и родной, исчез и остался воспоминанием, приятным сном, а перед ним был враждебный мир, в котором нужно было выживать.
У гермодвери убежища лежало убитое насекомое размером с кошку. Сзади у него торчал грозного вида острый шип, не уступающий хорошему кинжалу по длине. Видимо, его и застрелил Бугай.
Дима вошел в темный коридор и едва не потерял сознание. Воздух убежища, спертый, замкнутый, пах нечистотами, грязью и потом, к этому примешивался тонкий запах какой-то еды, которую вряд ли можно было считать съедобной после довоенной тушенки. Юноше казалось, что он мгновенно пропитался этим духом насквозь, так, что хотелось щеткой соскрести с себя кожу.
– Ну, чего морду кривишь? Топай давай, кормить тебя будем, лечить. Чувствуй себя как дома, чем богаты, – гостеприимно распахнул внутреннюю дверь Бугай.
Химзащиту скинули тут же, в коридоре, на криво вбитые гвозди. После коридора убегала вниз узкая лестница. Повсюду было темно, но то, что бункер был жилой, ощущалось сразу. Внизу смеялись, гомонили, несмотря на то, что на поверхности была глубокая ночь.
Ступени шатались и трещали на все лады. В темноте Дима оступился и едва не полетел вниз, но Бугай поймал его под локоть.
– Держись за руку. У нас даже малышня спускаться умеет, а ты, лоб здоровый, чуть не улетел, – беззлобно уколол его мужчина. – Ну, добро пожаловать.
Перед глазами юноши открылся большой зал с низким потолком, стены были завешены многочисленными коврами, грязными и засаленными настолько, что рисунок слился в серо-коричневое пятно. По центру стоял колченогий стол, за ним компания мужчин самого разного возраста играла в карты.
Двое доигрывали кон, остальные с интересом следили за исходом поединка.
– Все, в дураках ты, Васятка, – гоготнул полноватый, налысо бритый мужчина в заляпанной футболке и протертых на коленях спортивных штанах. – Подставляй лоб.
Васятка, молодой парнишка с торчащими красными ушами, покорно наклонился и получил звонкий щелбан. Компания одобряюще захохотала, единственная женщина раздавала карты.
– Под дурака ходят, – заявила она неожиданно молодым голосом, хотя на вид Дима дал бы ей не меньше сорока.
В дальних углах скапливалась темнота, там на матрасах спали дети, чумазые и тощие. Глазастый паренек не старше трех лет внимательно наблюдал за старшими, но не лез.
Зал освещали лучинки из тонких щепок, зажатые в разрезанные крышки консервных банок. Электричества в бункере не было.
– Э, народ, начальство вернулось! – рявкнул Бугай, выходя в освещенный круг.
– А это что за заморыш? – бестактно поинтересовался один из картежников.
– Заморыша зовут Дима. Будет с нами жить. Пожрать сообразите, что ли, голодные с дороги. И растолкайте кто-нибудь Ленку, пусть глянет, что с этим дохликом делать, может, намазать чем. Сеня, ведро вскипяти, надо товарища помыть, весь закопченный. А ты, друже, не стесняйся, проходи, садись. Сейчас еды принесем, Леночка придет, осмотрит тебя, она у нас медик, чуть-чуть до диплома не доучилась в медицинском, но все лучше, чем ничего.
Диме было худо. От удушающей вони, стоящей в воздухе, начинала кружиться голова, а желудок сжимался спазмами. Болело все тело, казалось, не было ни одного сантиметра кожи, к которому можно прикоснуться.
– Что у вас из лекарств есть? Я с медициной знаком не понаслышке.
– Лекарств? – задумчиво протянул Бугай. – Да откуда бы, все уже лет десять, как покончалось. Ты это, Ленку лучше спроси. Короче. Народ, это Дима. Диму не обижать, вопросами не доставать, дайте человеку очухаться. А я пошел, скоро буду.
Леночка оказалась сердитой теткой неопределенного возраста, почти беззубой, как и многие здесь, с красными грубыми руками.
– Кому тут не спится?! – грозно рявкнула доктор, обводя взглядом присутствующих.
– Елена, это из-за меня вас потревожили, – вежливо подал голос Дмитрий.
Женщина осеклась от неожиданности, удивленно вскинула брови.
– Интеллигент, что ли? Ты кто такой-то? – уже спокойнее спросила она.
– Зовите Димой. Елена, у меня ожоги второй степени, очень больно. Поможете? – голос юноши, помимо его воли, прозвучал совсем жалобно и измученно.
– Еле-е-ена, – протянула доктор. – Меня так уже лет двадцать никто не называл. Поди ж ты, царевич-королевич. Только вот, как бы ни хотела я тебе помочь, ничего не выйдет. Лекарств у нас нет. Ни аспирина, ни вазелина, как говорится. Так что, дружок, по старинке, баночку выдам, в баночку пописаешь, этим и намажешься. Уринотерапия. Лучше, чем ничего.
Дима с отвращением скривился.
– Неужели ничего нет вообще? – тихо спросил он. – Как же вы тут живете?
– В дерьме живем! – внезапно злобно ответила Лена. – Ты на нашу голову свалился – жрать дадим, спать положим, а ему тут царских почестей подавай! Не нравится – сиди так!
Юноша, не ожидавший такого напора, отшатнулся.
– Я понял, Елена, не кричите. Как скажете, так и сделаю.
Доктор склонила голову набок и поджала губы, внимательно разглядывая незваного гостя.
– Ишь ты, поди ж ты. Я его – матом, а он мне «Елена», да «как скажете», – задумчиво выговорила женщина. – Извини, что ли, не обижайся. Чем богаты. Садись к столу, вон, Галка похлебку несет. Поешь, поспишь, авось само пройдет. Не знаю я, чем тебе помочь. Хоть режь меня, не знаю.
Леночка устроилась на табуретке, внезапно погрустнела, погрузившись в свои мысли.
Перед Димой стояла дымящаяся паром миска, но он никак не мог заставить себя съесть хотя бы ложку, хотя желудок сводило от голода. Варево не только выглядело отвратительно, но и пахло. Считалось, что хуже, чем в карцере полковника, кормить не могут. По сравнению с тем, что принесли ему хлебосольные жители Нагорного, похлебка для заключенных была деликатесом. Дима с тоской вспомнил жестяную кружку, наполненную супом из грибов и моркови, которую принес солдат на ужин три дня назад.
Трое суток без пищи давали о себе знать. Дима зачерпнул ложку и проглотил, стараясь не дышать. На вкус это было еще хуже, чем на запах. Но в животе моментально потеплело, поэтому юноша ел.
«Я не хочу знать, из чего это. Не хочу!»
– Ну, как? – участливо спросил один из ребят, сидевших на противоположном конце стола. – Ты ж не местный, такого нигде не попробуешь. Жаркое из уховертки по фирменному рецепту от Галочки!
Юношу едва не вывернуло наизнанку. С огромным трудом он сдержал рвотный рефлекс, но заставить себя хотя бы посмотреть в миску больше не мог.
– Не нравится? – расстроенно спросила Галочка, опершись подбородком на скрещенные пальцы.
– Очень вкусно. Привык мало есть, спасибо за отличный ужин! – попытался улыбнуться Дмитрий.
Взгляды всех присутствующих были направлены на него, каждый из жителей успел рассмотреть его с головы до ног, не стесняясь своего чрезмерного любопытства.
– А ты чего это с номером? Зэк, что ли? – бесцеремонно спросил проигравший в карты Васятка, тыкая в белую нашивку на обгоревшей рубашке.
Диму передернуло, и это не укрылось от десятка внимательных взглядов. Послышались перешептывания.
– Не надо домыслов, дорогие друзья. Поверьте, мне нечего скрывать от вас, но сейчас я не в состоянии вести беседу. Извините, – беспомощно улыбнулся юноша, пятясь из-за стола.
– Э, ну нам же интересно! Ты откуда такой взялся-то?
– А ну, ша! – гаркнул Бугай, появляясь позади Димы. – Сказки, что ли, не читали, неучи? Сначала накорми, потом баньку истопи и спать уложи, тогда и спрашивай. Завтра все узнаем. Спать идите, нечего полуночничать. А ты давай за мной.
За хлипкой картонной дверью, ведущей из зала, оказался коридор с несколькими комнатками-отсеками. Мужчина завел парня в одну из них. Там стояла неимоверно грязная чугунная ванна, на дне которой плескалась мутная теплая вода.
– Ты это, мойся тут давай, а я тебе сейчас одежду принесу какую-нибудь. И это, Ленку послушай, не кривляйся, все свои, никому не расскажем. Банку на.
– Спасибо, – обреченно выговорил Дима.
Бугай ободряюще улыбнулся и скрылся за дверью. Парень стащил с себя превратившуюся в лохмотья одежду и вдруг поддался внезапному порыву и с ненавистью оторвал нашивку с номером, разорвал ее на несколько частей и выбросил в угол.
В бункере было прохладно. Видимо, отопления, как и электричества, здесь не водилось. Юноша переминался с ноги на ногу, стоя босиком на ледяном кафельном полу, не решаясь прикоснуться к покрытым пятнами и какой-то слизью бортам ваны.
– Не хочу… Боже, за что?!
«Ты знаешь, за что. Ты прекрасно это знаешь. За полторы минуты на умывание и отправление нужды, за один сортир и пятнадцать минут на двадцать человек. За то, что концлагерь устроили, и ты оказался не с подопытными внизу, а наверху, и даже чуть выше, значит, согласился и принял. Значит, и сам такой же. Теперь лезь в эту грязь и ожоги уринотерапией лечи, заслужил!» – жестоко одернул его внутренний голос.
Дима выдохнул и залез в ванну. По крайней мере, вода была теплой, ноги перестали неметь, а кожа потихоньку возвращалась к нормальному цвету.
Юноша смыл с себя пыль и гарь, стараясь не касаться ожогов, вымыл слипшиеся в сальный ком волосы.
Потом вытерся куском грязной тряпки, лежавшей на краю ванной, выбрался на пол, оглядывая себя. Ему хотелось плакать. От тела отвратительно пахло, ему казалось, что до принятия ванны он был куда чище, чем сейчас.
Через пару минут вернулся Бугай с одеждой. Дима с омерзением взял у него джинсы и рубашку, которые, как ему показалось, не стирались вечность.
– Ты это, поворачивайся, натру тебя, а то сам не достанешь, – из добрых побуждений предложил мужчина, забирая со стула баночку.
«За что, за что, за что?» – чуть не плакал юноша, ощущая себя обитателем общественного сортира.
«За то, что заставлял провинившихся чистить унитазы голыми руками. За то, что использовал для «лечения» своих подопытных самые нетрадиционные способы. За то, что вколол Жене транквилизатор, подписав ему приговор. И если за остальное ты еще можешь оправдаться, что Доктор Менгеле тебя заставил, то последнее решение ты принял сам. Это был твой выбор, и ты за него расплачиваешься!»
– Ну, вот и готово. Одевайся, да иди отдыхать, авось к утру полегчает, – улыбнулся Бугай. Несмотря на внешнюю грубость, улыбка у него была добрая, открытая. Он искренне поделился с гостем всем, что имел, всеми силами стремился помочь. Диме хотелось быть ему благодарным, но он не мог.
Мужчина привел его в отдельную комнатку. На столе плясала рыжим огоньком настоящая свеча, в углу лежал такой же грязный, как и все в этом бункере, матрас, но в отличие от других, прикрытый одеялом.
– Это моя комната, ты сегодня тут поспи, попривыкни, а я в общем зале лягу. Гостям всегда лучшее, – Бугай продолжал улыбаться, довольный, что смог угодить.
Дима с трудом выдавил «спасибо», растягивая губы в оскал. Он чувствовал, что его сейчас разорвет от душащих рыданий, и когда мужчина закрыл за собой дверь, слезы хлынули рекой.
Юноша скорчился на матрасе, переполненный отвращением и брезгливостью, и плакал, плакал, плакал, жалея себя.
«Они жили так десятилетиями. Те, кто обитал в сером зале, хуже того – те, кто был в самом низу, и твои подопытные, и все остальные, кроме нескольких десятков тех, кто вовремя подсуетился и дал себе право распоряжаться человеческими судьбами. Они не сдавались, вам пришлось их ломать, насильно, с болью, с издевательствами, а ты за пару дней распустил сопли и упиваешься жалостью к себе. Ты недостоин жалости. Ты недостоин сочувствия!»
– Но почему я? Почему именно я? Почему те, кто делал то же самое, погибли при взрыве, даже не проснувшись? А я по-прежнему жив и страдаю? – шептал Дима вслух, но внутренний голос, именуемый совестью, был непреклонен.
«Почему ты? А почему тогда ты решал, кто будет просто мыть полы, а кого ты отправишь в лабораторию, на долгие муки? Ты выбирал, ты вершил судьбы, личный помощник Доктора Менгеле, будущий начальник бункера – ты ведь туда метил, не так ли? Так чего же ты хочешь теперь? Что заслужил…»
– Я не виноват… – простонал Дима, задыхаясь от слез. – Почему я засомневался? Чего мне не жилось в сытости и достатке? Почему пытки от рук бывшего учителя, почему это все – вонь и грязь, и насекомые на ужин? Почему?
«Потому что ты знаешь, что поступил правильно, – ответила совесть голосом Марины Алексеевой. – Раскаянье не бывает слишком поздним, хуже, если его не будет совсем. Будь мужчиной, мой друг, ты – ученый, ты со всем справишься. Оставайся ученым на благо выжившим, но не во вред. Ты искупишь свою вину, и тогда сможешь вздохнуть спокойно. Ты забрал жизни – для баланса мироздания ты можешь их вернуть, спаси жизнь тем, кто помог тебе в трудную минуту, и ты будешь прощен!»

Глава 3
Исповедь

«Спаси жизнь тем, кто помог тебе в трудную минуту, и ты будешь прощен!» Дима проснулся и рывком сел. Ему снилась Алексеева, она держала за руку Женю, и они улыбались, счастливые и свободные. Спасти жизнь и получить прощение. Каким образом спасти?
В комнате было темно, свеча догорела и оплавилась на столе лужицей парафина. Из-под двери пробивалась пульсирующая полоска света от лучины в коридоре.
Из общего зала слышались голоса и звон ложек о жестяные миски.
Дмитрий с трудом поднялся с матраса, он чувствовал себя куда лучше, чем вчера. Леночка не обманула, волдыри от ожогов уменьшились, обжигающая боль стихла, стала фоновой, назойливой, но вполне терпимой. Раны и ссадины за ночь затянулись коркой, перестали кровоточить.
Юноша решил отложить обдумывание мысли о спасении на потом и вышел в общий зал. Разговоры стихли, жители убежища оторвались от еды, и на гостя уставились семнадцать пар любопытных глаз. Из них – несколько детских, принадлежавших вчерашнему тощему мальчишке с огромными глазами, бритым наголо созданиям лет пяти-шести и высокому угловатому парнишке, щербато улыбающемуся двумя передними зубами.
За столом присутствовали знакомые со вчерашнего вечера сердитая растрепанная Леночка и веселая Галя с неровно остриженными короткими волосами. Кроме них, в углу удобно устроилась на стуле, поджав ноги под себя, молодая симпатичная девчушка не старше самого Димы. Была здесь и седая старуха с уставшим, мутным взглядом.
Остальными были мужчины разного возраста, самый молодой – картежник-неудачник Васятка с шишкой от щелбана посередине лба. Рядом находились зевающий Ефремыч, а также бритый полный мужчина лет тридцати на вид и его товарищ разбойного вида, в бандане с черепами, представившийся Бандитом, пара ровесников Дмитрия, сморщенный, как печеное яблоко, дед, задумчиво почесывающий длинную седую бороду, и два юнца лет пятнадцати, косящиеся из-за спин старших, но не решающиеся вылезти вперед. В углу на сложенном в несколько раз ковре сидел Бугай и чистил ружье шомполом с намотанной на него серой тряпкой.
– Доброго утречка, как спалось? Завтракать будешь, или опять Галочке скажешь, что ешь мало? – мужчина приветливо помахал рукой.
Дима кивнул собравшимся, чуть поклонился Галине. Она покраснела и отвернулась, захихикала в кулак.
– Галя, я не хотел Вас обидеть, честное слово! Ваша еда замечательная, гостеприимство не знает границ. Я бесконечно благодарен! – парень собрал остатки вежливости и пытался говорить как можно искреннее, стараясь дышать через раз, чтобы не чувствовать запаха похлебки на столе.
– Ну заливать-то, ишь, разболтался, интеллигент, – проворчал Бандит, сплевывая на пол.
– Нет уж, пусть продолжает, – кокетливо пропела Галочка, поправляя замызганный воротник некогда белой рубашки.
– От бабы, уши развесили, а ты на них присел. Кто такой-то, откуда на нашу голову свалился? – поинтересовался бритоголовый.
– Мне есть что рассказать. Если вам угодно… – тихо ответил Дима. Ему стало страшно. Но почему-то казалось важным поведать жуткую правду хоть кому-нибудь, пусть этим людям, незнакомым, практически враждебным. А дальше – будь что будет.

* * *

Вместо предыстории. 2033 и ранее. 

Вместо игрушек – колбы и химические реактивы, вместо детских развлечений – дни напролет в лаборатории, под пристальным наблюдением Геннадия Львовича Вязникова.
Несколько лет назад тогда еще молодой ученый, лучший друг и первый помощник начальника бункера военных Андрея Рябушева приметил среди детей тихого мальчишку, который не играл в догонялки с шумными ребятами, а сидел в углу с книжкой, близоруко поднося ее прямо к глазам.
– Привет, – Гена присел рядом с ним на корточки. – Как тебя зовут?
– Дима, – ребенок поднял взгляд.
У него были правильные черты лица, светлые, умные глаза.
Жизнь в бункере едва-едва начала налаживаться. Прошло три года после Катастрофы, на поверхности еще не расплодились жуткие монстры, а молодой ученый еще не получил своего страшного прозвища.
Занятый организацией лаборатории, постоянно думающий над вопросами выживания и своими научными идеями, Геннадий не обращал внимания на детей, они существовали для него фоном, есть и есть. Но этот мальчик отчего-то привлек его внимание.
Дмитрий остался без родителей, его мать погибла в день Катастрофы, а малышу чудом повезло оказаться в подземном убежище. Дитя бункера, общий – и в то же время ничей.
Одинокий брошенный мальчик потянулся к наставнику и сразу же начал показывать успехи. Лаборатория Геннадия Львовича превратилась для него в родной дом.
К шести годам Дима уже умел ставить простые химические опыты, без запинки выговаривал «пластохинон» и прекрасно представлял, чем именно занимается его наставник.
Тогда же гениальный ученый начал свой самый чудовищный и жестокий эксперимент. Он сломал ребенка, растворил в нем границы допустимого, стер понятия о добре и зле.
Единственным, от кого мальчик получал распоряжения, которые выполнял беспрекословно, был Доктор Менгеле. Остальные… Властью ученого всем жителям бункера было запрещено что-либо указывать или требовать от его ученика, Геннадий старательно культивировал в Диме вседозволенность и ощущение собственного величия.
Профессор Вязников прекрасно понимал, что делает, и постоянно подтверждал это на практике.
– На сегодня другой еды не предусмотрено, – сурово сказала Анна Николаевна, ответственная за воспитание детей. Остальные послушно уткнулись в тарелки и продолжали есть ненавистные грибы, и только Дима демонстративно оттолкнул от себя миску. 
– Не буду. 
– Тогда ты выйдешь из-за стола голодным. 
– Нет, не выйду, – упрямо заявил мальчик, исподлобья глядя на воспитательницу. – Принесите что-то другое. 
– А я сказала – выйдешь! – закипела женщина. 
Дмитрий вывалил на пол содержимое тарелки, бесстрастно глядя ей прямо в глаза. 
– Ах ты маленький наглец! – взвилась Анна. – Немедленно убери за собой! Как хочешь, хоть руками, хоть своей рубашкой! Живо! 
Остальные дети смотрели на происходящее, затаив дыхание. Такого поведения не позволялось никому, за вываленный на пол обед незамедлительно следовало наказание. 
– Уберите сами и принесите другую еду, – приказал Дима. 
Это выглядело совершенно сюрреалистично: маленький мальчик, равнодушно-холодный, и раскрасневшаяся от гнева, почти бессильная воспитательница. Она прекрасно помнила приказ Доктора Менгеле о неприкосновенности этого мальчишки, но справиться с собой уже не могла, собственное раздражение и обида на юного нахала перевесили страх перед всесильным ученым. 
– Паршивец! – прошипела Анна Николаевна и схватила маленького негодяя за ухо. Она дернула вниз, и Дима упал на колени, прямо в вываленную на пол похлебку. 
Он поднялся, посмотрел зло и очень мстительно, отряхивая с мокрых штанов остатки грибов. 
– Анна Николаевна, пройдите ко мне в кабинет, – раздался вкрадчивый голос, похожий на змеиное шипение. 
Каждый из жителей бункера военных знал, что просьба Доктора Менгеле зайти к нему едва ли окончится чем-то хорошим. Так было даже в те годы, когда лаборатория ученого была еще совсем маленькой и там не ставили антигуманных экспериментов. Просто от Геннадия Львовича постоянно ждали плохого. Но вместе с тем – уважали, потому что всем было доподлинно известно, что именно его стараниями убежище не знало болезней, женщины не умирали в родах, под строгим надзором профессора Вязникова в достатке росли грибы и овощи. 
Воспитательница вздрогнула, побледнела, но сразу же последовала за мужчиной. Дима сделал шаг, но его остановил негромкий приказ Геннадия: 
– Ты останешься здесь, пока я тебя не позову. 
Дима обиженно вскинул голову, но вернулся на свое место, подчинившись. Требования наставника не обсуждались. 
Позволив ученику плевать на мнение окружающих его людей, учитель, тем не менее, сурово наказывал мальчика за неповиновение ему самому. Нескольких раз хватило, чтобы понять: достаточно одного слова, приказ не повторяется дважды, за его неисполнение следует кара.
Несмотря на странные методы воспитания и подчас жестокие наказания, Дима боготворил наставника, внимал каждому сказанному слову. Он был готов сделать самые ужасные, самые отвратительные вещи, был готов покалечить себя самого, лишь бы Доктор Менгеле был доволен.
Геннадий Львович объяснял ученику, что приобщает его к величайшему знанию, которое дает абсолютную власть. В мире после Катастрофы умение сохранить человеческую жизнь дарило его обладателю статус практически божества, и в бункере военных это умение, а вместе с ним жестокие эксперименты и кастовая система возводились в культ. Юный разум Дмитрия воспринял эти идеи, впитал их, как губка, сделав из него самого верного соратника ученого. А незаурядный талант и огромное упорство помогли ему в этом.
В тот день Доктор Менгеле преподал всем жителям убежища, и прежде всего своему воспитаннику, важный урок.
Анна Николаевна пропала на несколько дней и вернулась посеревшая, осунувшаяся. В большом зале она просила у Димы прощения публично.
Присутствовавший при этом полковник Рябушев, еще довольно молодой, не потерявший до конца свои идеалы, поглядывал недовольно, но Геннадий Львович что-то зашептал ему на ухо, и начальник бункера не вмешался.
На следующий день Дмитрий закрепил успех. В присутствии Анны Николаевны он вновь повторил свою отвратительную выходку и ухмылялся, ожидая реакции. Воспитательница поджала губы, но смолчала. Она принесла новую миску, уже с другой едой, неизвестно откуда взявшейся, и лично убрала с пола разлитый суп.
Очередной урок был преподнесен буквально на следующий день. Один из ребят, чуть старше Димы, попробовал повторить его «подвиг». Тотчас же он получил подзатыльник от Анны Николаевны и был выставлен из-за стола. В следующий раз ему разрешили поесть только спустя сутки.
Дети усвоили, что ученик Доктора Менгеле выше их всех, то же самое понял и Дима. В самом нежном возрасте, когда ребенок исследует границы допустимого, их у мальчика отняли, превратив его в чудовище.
В конце года, зимой, в лаборатории появилась Ася. Маленькая, худенькая девочка с огромными глазами, на год младше Димы. Откуда она и кто – учитель не сказал. Казалось, малышка была полным антиподом Дмитрия – непоседливая, говорливая. Ей было отчаянно скучно среди пробирок, рядом с молчаливым, сдержанным сверстником и раздражительным, постоянно недовольным ученым.
– Бестолочь! Ни ума, ни таланта! – кричал на нее Геннадий Львович, когда Ася в очередной раз не могла выполнить его задание.
Доктор Менгеле разрешил Диме унижать девочку, даже бить, каждый раз в ее присутствии показывая, что мальчик куда умнее и талантливее. А девочка тянулась к нему, как к старшему товарищу, лезла под руку, мешала, за что получала еще сильнее.
На фоне малышки наставник все чаще возводил ученика на пьедестал. Какое приятное чувство, и как сложно, раз ощутив сладкий вкус собственной значимости и непогрешимости, опуститься до простых смертных!
Геннадий Львович приучил не задавать неудобных вопросов, поэтому, когда спустя три года уже подросшая Ася пропала, Дмитрий не спросил, куда она делась, и, пожалуй, с некоторым облегчением вычеркнул ее из своей жизни и забыл.
А дальше… Дима постоянно чему-то учился, бывало, он днями не выходил из лаборатории, переписывал начисто каллиграфическим почерком какие-то записи, помогал Доктору Менгеле в экспериментах.
Привилегированное положение и загадочное амплуа молодого ученого привлекало к нему массу внимания, и поэтому, когда Дмитрий из мальчишки превратился в симпатичного юношу, женским вниманием он не был обделен. Однако Геннадий Львович сумел со своим непререкаемым авторитетом убедить ученика, что ни одна из девушек не была ему ровней, поэтому прелести любовных отношений обошли парня стороной. Его истинной страстью была наука, огромный талант возрастал, почти фотографическая память и острый ум быстро сделали его правой рукой Доктора Менгеле.
Дмитрий почти интуитивно чувствовал, что именно и в каких пропорциях надо смешивать, чтобы получить тот или иной результат, порой ему удавалось то, что не мог сделать даже его учитель, и Геннадий Львович действительно высоко ценил успехи своего подопечного, был даже по-своему привязан к нему.
Когда сумасшедший ученый начал ставить жестокие опыты над людьми, Дима был уже настолько развращен и изувечен морально воспитанием профессора Вязникова, что воспринял это… как должное?
Даже полковнику Рябушеву, повидавшему многое на своем веку, казалось диким и страшным то, как равнодушно и бесстрастно юноша смотрит на чужие страдания, не слыша криков и не жалея никого.
– Это номера, не люди, у них нет личности. Пострадать во имя науки – почетно, а кто сказал, что великое дается легко? – повторял за Доктором Менгеле его ученик.
Потом… в бункере был настоящий переполох. Геннадий Львович и его ученик совершили великое открытие, запустив процесс реверсной мутации, вернув Марине Алексеевой человеческий облик. Это был настоящий прорыв – совершено невозможное, фантастическое, эксперимент, достойный Нобелевской премии.
Но что-то пошло не так. Слишком уж много горя и отчаянья было в глазах женщины, которой они вернули разум. Соратница, советница – или все же монстр? Дима наблюдал за ней, но не мог понять, кто она такая. Она постоянно была во власти какого-то мучительного собственного горя и тяжкой памяти, чужая, подчас страшная в своем ледяном спокойствии. Привыкший ощущать себя выше других, рядом с Мариной он чувствовал себя мальчишкой, наивным юнцом, слова, которые говорила эта женщина, могли и ранить, и утешить. В ее присутствии чувство собственного превосходства куда-то растворялось, с Алексеевой нельзя было так же, как со всеми, и молодому ученому это решительно не нравилось.
Когда в убежище вновь появился Женя, мальчишка из бункера автоконструкторов, которого полковник и Доктор Менгеле отправили на смерть, в камеру к монстру, Марина будто очнулась, стеклянные глаза наполнились жизнью. Кем она считала этого мальчишку, едва не запоровшего их важнейший эксперимент, погубившего ее ребенка? Неизвестно.
Дмитрий постоянно находился рядом, и, видя, какие перемены происходили с женщиной при одном упоминании о Жене, ощущал смутную тоску и тревогу, ощущение неправильности, фальши и дикости всего происходящего.
Молодой ученый закрылся в себе, раз за разом пытаясь нащупать в сознании то мучительное, разрывающее чувство, от которого почему-то сердце билось быстрее и перехватывало дыхание, но не мог сам себе объяснить, что же было не так.
И в какой-то момент все рухнуло в прах…

Глава 4
Номер 314

Декабрь 2033  
В коридоре хлопнула дверь, послышались легкие, торопливые шаги. Дмитрий выглянул из лаборатории, и на него едва не налетела Марина.
Она всхлипнула, отвернулась, закрывая руками лицо.
– Ты плачешь? – удивленно спросил молодой ученый, выходя из кабинета.
– Это сделал ты? – женщина повернулась, посмотрела ему в лицо. Он не смог выдержать ее взгляд и отвел глаза, пожалуй, впервые за многие годы испытав что-то похожее на стыд.
– Да, я. Мы тебя предупреждали, – ему почему-то показалось, что он оправдывается.
Марина продолжала смотреть на него. Ни гнева, ни злости, только горькое, бесконечное отчаянье.
– Зачем? – тихо выговорила она.
– Так было нужно, заключенный оказал сопротивление, я был вынужден… – начал Дмитрий, но Алексеева резко оборвала его.
– Прекрати мямлить! Вынужден, сопротивление, тьфу! Ты сделал это, потому что захотел, – в ее голосе прозвучало презрение.
– Я должен был… – отчего-то его уверенность в собственной правоте пошатнулась.
– Нет, Дима, – Марина смотрела на него с тоской, так смотрят на покойника в гробу, когда все слезы уже выплаканы и на смену им пришло смирение с неизбежной потерей. – Ты хотел это сделать. Ты знал, что убьешь его. Ты знал, что в шприце концентрат. Ты знал о результатах эксперимента, что все будет именно так. Ты сделал это, потому что мог и желал.
– Я… нет… не… – у юноши вдруг кончились слова и доводы. Каждое слово его собеседницы падало, как могильная плита.
– Послушай, – она вдруг смягчилась, коснулась его руки. – Ты погубил себя. Не Женьку, не тех, кто умолял о пощаде и милосердии. Каждая смерть – твой маленький шаг в пропасть, и ты уже летишь вниз, безвозвратно. Ты сам загнал себя туда, сам шагнул в бездну. Дима, ты не ученый, ты – палач, как Доктор Менгеле, как я. Мой путь почти завершен, твой – только начинается, и с чего ты начал его? С того, что перешагнул через чужую жизнь. Подумай о том, в какой момент дело выживания и служение науке превратилось в извращенное удовольствие власти над человеческими судьбами. Ты не бог, чтобы решать, кому жить, а кому умереть. Все твои открытия – это пир во время чумы, и грош им цена, когда на кон поставлена чужая жизнь. Подумай об этом. Я не верю в то, что после смерти что-то есть. Нет, смерть – это всего лишь смерть. Но я верю в то, что расплата неизбежна. И есть вещи пострашнее гибели – кому, как не тебе, это знать.
– Но я… – Диме стало жутко. В полумраке коридора лицо женщины искажали тени, казалось, потолок стал еще ниже, а привычные стены давили. Молодой ученый сделал шаг назад, ему хотелось бежать, спрятаться, лишь бы не слышать слов.
По щекам Алексеевой текли слезы, и отчего-то они задевали его, как никогда раньше. Сколько он слышал рыданий, сколько человек молили его, валялись в ногах, жалкие и униженные, но сегодня юноша впервые испытал раскаянье, и это чувство жгло его, мучило и тревожило.
– Вспомни тот день, когда ты перестал быть ученым и стал мясником, упиваясь своей властью, – повторила Марина.
– Я не такой! – крикнул Дима. Его накрыло волной истерики, затряслись руки.
– Ошибаешься. Ты именно такой. И оттого тебе сейчас так страшно, – спокойно сказала женщина, глядя ему в глаза.
Страшно. Как точно она высказала то, что было у него внутри. И становилось еще хуже. Юношу замутило, закружилась голова.
– Я могу помочь…
– Ты знаешь, что не можешь. Я говорила с Геннадием. Все кончено, нам остается верить в чудо. Я ухожу, не мне учить тебя жизни. Человек умеет измучить себя сам так, как вам с Доктором Менгеле и не снилось, – бросила Марина через плечо.
Она еще раз коснулась его руки на прощание и заспешила по коридору. На тыльной стороне ладони остался влажный след, руки женщины были мокрыми от слез.
Дима вернулся в кабинет и захлопнул за собой дверь. Его трясло. В голове непрерывно звучал голос Алексеевой, он повторял одну и ту же страшную фразу: «Вспомни тот день, когда ты перестал быть ученым и стал мясником, упиваясь своей властью».
– Нет, нет, мы все делали правильно, так было нужно во благо выживших! Несколько человеческих жизней, положенных на алтарь науки! – бессильно оправдывался он, но уже не верил в возвышенные слова.
«Тебе дан уникальный шанс послужить на благо всем выжившим после Катастрофы. Пусть это больно, а кто сказал, что великие дела делаются легко?» Эту фразу Дима бросил человеку, который когда-то был его товарищем. Пусть не другом, но тем, с кем они сидели за одним столом, с кем смеялись над шутками и делили паек.
Что же было потом? Дмитрию казалось, земля уходит из-под ног. Он вдруг отчетливо осознал, что же он творил все эти годы.
Его тезка, тоже Дима. Его ведь можно было спасти… Когда он решился защитить Алену. Она ему нравилась, отвечала взаимностью. Красивая, чертовка.
Молодой ученый впервые испытал чувство, похожее на влюбленность. По крайней мере, как говорил Геннадий, усмехаясь, возникла химия.
Доктор Менгеле занимался селекцией людей. Скрещивал, как животных, зачастую насильно, не спрашивая их мнения, выводил, как он выражался, «породу». Лучшие с лучшими. Свободное население – только с равными им по статусу. Подчинение и труд – основа хорошей жизни.
Алена была одной из лучших. Красавица, умница, она родилась уже в бункере и была воспитана под чутким руководством полковника Рябушева и его помощников.
Ее погубило то, что она умела думать. А мысли порождают желания и неповиновение. Слишком свободная, слишком сильная личность.
Дима вскочил и заметался по кабинету. Ему казалось, что Алена стоит в углу, как живая, смотрит с упреком.
Она влюбилась в Дмитрия – того, второго, он тоже испытывал к ней чувства, а вместе с ним – и ученик Доктора Менгеле. Проклятый любовный треугольник погубил троих, только сейчас юноше стало ясно, что он, живой физически, давно умер морально.
Когда ученик рассказал Геннадию о своих чувствах, тот дал добро на эти отношения, практически приказал Алене обратить на юношу внимание. И тогда случилось страшное – девушка впервые воспротивилась приказу.
Дмитрий сел на пол в углу и закрыл голову руками. Его трясло, как в ознобе. Он вспоминал, как конвой уводил девушку в камеру, она даже не кричала, знала, что все кончено.
Ее возлюбленный бросился на солдат с кулаками, зная, чем ему это грозит. Этот бесстрашный порыв больше напоминал сумасшествие. Парня скрутили и заперли в карцер, он еще несколько часов выкрикивал угрозы, потом сдался и начал умолять. Нет, он просил не за себя, за Аленку, просил наказать его вместо нее.
Диме тогда показалось диким просить о таком добровольно. Его чувства, хоть и по-юношески пылкие, резко ограничивались разумом.
Алену перевели в лабораторию спустя трое суток. Геннадий с усмешкой предложил Диме заняться заключенной самостоятельно. Тогда юноша расценил это как некий жест признания от своего учителя. Теперь же ему отчетливо стало ясно, что Доктор Менгеле поступил с ним в лучших традициях фашистских пропагандистов – дал ему возможность переступить черту человечности. После такого не возвращаются. Таким не подают руки. Марина была права – он летел в пропасть, куда шагнул сам, добровольно, считая себя вершителем судеб.
Алена не просила о милосердии. Она была слишком гордой, трое суток в камере ее не сломали. В глазах девушки было такое презрение и отвращение, что молодому ученому захотелось растоптать ее, заставить встать на колени, умолять.
«Эта дрянь отказала мне! Мне, лучшему из молодых, помощнику Доктора Менгеле, ученому! Я работаю на благо выживших, не сплю ночами, девчонки сами готовы прыгнуть ко мне в кровать, а она смеет воротить нос!» – раздраженно думал Дмитрий, распаляясь еще больше, уверенный в собственной правоте и непогрешимости. Убежденный в своей избранности, он не желал признать поражения и сделать шаг назад.
Ярость застилала ему глаза. Если бы Алена просила помиловать, плакала, возможно, юноша не сделал бы того, за что теперь ему было мучительно стыдно.
Он избил ее, зажал в углу и разорвал на ней рубашку.
Через некоторое время он вышел из камеры, испачканный в ее крови, с расцарапанной щекой – несчастная сопротивлялась. Алена затихла в углу, но не плакала. Она будто окаменела, насилие человека, когда-то бывшего другом, надломило в ней что-то потаенное, сокровенно-женственное.
Через три дня она сошла с ума, не выдержав экспериментов, и умерла в камере. Дима видел ее труп, безумный взгляд, устремленный в потолок. Он не испытывал ничего – ни жалости, ни сострадания. Алена была для него отработанным материалом, очередным «номером». Она отказалась подчиниться и поплатилась за это. Послушание – основа счастливой жизни, белый лозунг на стене красного зала каленым железом выжжен в сознании. Наказание за неповиновение – смерть.
Дмитрий задрожал, забившись в угол. Ему казалось, он видит лицо девушки – там же, в углу, полное презрения и ненависти. Она молчит, сжав зубы, сопротивляется яростно и жестоко, но он сильнее. И в какой-то момент она затихает, опустошенная, а его переполняет злая ярость и ощущение власти.
– Господи, что же я натворил… – выговорил юноша, и его голос в тишине кабинета прозвучал жалко.
Дмитрий, его тезка, до сих пор был жив. Молодой ученый видел его только сегодня, когда полковник заставил его рассказать Жене, как и за что его наказали и сослали в серый зал.
Тогда юноша в который раз подумал, что Рябушев слишком мягко обошелся с ослушником, а сейчас ему хотелось броситься туда, упасть на колени и просить прощения.
Дмитрия наказывали в камере несколько дней, и юноша не видел его. Доктор Менгеле вызвал своего ученика, когда бывшему товарищу выносили приговор. 
Молодой ученый с трудом узнал его. Посеревшее безжизненное лицо, потухшие глаза. 
– В лабораторию? – равнодушно поинтересовался полковник, присутствующий тут же. Геннадий кивнул. Как просто решалась человеческая судьба! 
Несчастный упал на колени. 
– Умоляю вас! Помилуйте, помилуйте! – застонал он. 
Его тезка посмотрел на него с брезгливостью. В отличие от Аленки, которая выбрала гордую смерть, этот был жалок. 
Доктор Менгеле прищурился через очки, стал похож на притаившуюся змею. 
– Пусть ученик решает, что с ним делать, это, в конце концов, был его спор, – бросил он, кивая юноше. 
– В лабораторию, однозначно. Он нарушил дисциплину, ослушался приказа, – без сомнений вынес приговор молодой ученый. 
– Пожалуйста, не надо! Простите, умоляю, никогда больше, никогда… – заключенный заплакал, размазывая по лицу слезы и кровь, поднял умоляющий взгляд на полковника. Он был избит, на лице практически не было живого места. 
– Все вопросы к товарищу Холодову, – пожал плечами Андрей Сергеевич, отворачиваясь. По нему было видно, что это дело тяготило начальника бункера военных. Дмитрий был неплохим человеком, никогда не был замечен в диверсионных мыслях, и, пожалуй, Рябушев даже жалел, что так получилось. Однако дисциплина есть дисциплина, проявишь слабость один раз – потеряешь авторитет, а это уже чревато бунтом. 
– Пожалуйста, прошу милосердия, мы же были друзьями! – в бессильном отчаянии выкрикнул товарищ. Он стоял на коленях и рыдал, а ученику доктора Менгеле было противно. Слизняк и жалкий червь. 
– Какой ты мне друг, – неприязненно фыркнул ученый. Он искренне верил в то, что слабые люди недостойны сидеть с ним за одним столом. Доктор Менгеле был не только гениальным биологом, но и неплохим психологом. Он разворотил и искалечил душу своего ученика, окончательно стерев в ней границы добра и зла. 
– Довольно, – Рябушев нетерпеливо дернул подбородком. – Этого – в серый зал, в конце концов, он проявил благородство и доблесть, встав на защиту девушки. За это следовало бы наградить, поэтому лаборатория подождет. До первого проступка. Все свободны. 
Конвой увел Дмитрия вниз, заключенный брел, как в тумане, оступаясь, ноги его не держали. Только что ему даровали жизнь. 
Холодов недовольно скривился, но возразить полковнику не решился. Пусть так. Один просчет – и он поквитается с соперником. Но Рябушев становится сентиментальным, слишком мягким, проявляет слабость. Молодой ученый взял это на заметку. Исподволь он метил на место начальника бункера и был уверен, что рано или поздно оно ему достанется. 
Молодой ученый застонал, уткнувшись носом в холодную стену. Осознание и внезапное прозрение будто окатили его ледяной водой, и ему было худо. Совесть вгрызалась когтями, терзала, и юноша не понимал, куда идти дальше, как жить с этим грузом понимания.
Дверь кабинета резко открылась, в полумраке на пол легла черная тень, и Дима вскрикнул от неожиданности. На пороге стоял Доктор Менгеле.
– Что это с тобой? – спросил он, хмурясь.
Ученик затравленно взглянул на него из угла.
– У…ушибся, споткнулся в темноте, – наконец, выдавил он, поднимаясь.
– Под ноги смотреть надо, – бросил Геннадий. – Нормально все?
– Да, да. Я в порядке, – юноша поправил рубашку, выдохнул. Ему не хватало воздуха, сердце колотилось, как бешеное.
Он смотрел на своего учителя другими глазами. Палач, сумасшедший фанатик, убийца невинных. Не ученый – мясник, как сказала Алексеева. И это было страшной правдой.
– Осмотри Женю, он только что бросился на Марину, ударил ее головой об пол. Она у Андрея, я туда. Разберись, – приказал Доктор Менгеле, выходя из кабинета.
– Да, – покорно ответил юноша, направляясь за ним. Он набрал из ампулы на столе в шприц сильнодействующее снотворное, положил в карман.
– Не переводи препараты, – одернул его учитель, снова появившийся на пороге. – Введи экспериментальный.
– Так нельзя… Вы обещали Марине, – тихо сказал Дима, сжимая пальцы в кармане рубашки.
– Что? – Геннадий раздраженно поднял брови. – Это приказ!
– Нет… – шепотом проговорил ученик. Его замутило от страха. Первый раз в жизни он осмелился возразить своему наставнику.
– Что ты сказал? – Доктор Менгеле сделал шаг к нему, недобро сощурился.
– Нет. Вы обещали Марине, что не станете этого делать, – Дмитрий отшатнулся, уперся спиной в стол, едва не снеся стойку с пробирками.
– Я отдал тебе приказ. Исполнять! – рявкнул Геннадий. – Или ты хочешь в карцер, к Женечке, раз тебе его так жалко?!
Дима чувствовал, как леденеет спина и вспыхивают огнем щеки. Ему хотелось стать невидимым, учитель пугал его до дрожи в коленях. Юноша молчал, стискивая зубы, судорожно вдыхал воздух. Совесть больно уколола его, заставляя отказать, но все его естество желало согласиться, лишь бы это кончилось.
– Что ты молчишь? Ты понял меня? Исполнять! – зло повторил Доктор Менгеле.
– Есть… – бессильно выдохнул Дмитрий, набирая из пробирки второй шприц.
– Вот и умничка, – криво ухмыльнулся Геннадий. – Ступай.
Юноша шел по коридору, как в тумане, и сам не понял, как оказался перед дверью камеры.
– Что там? – спросил он у охранника.
– Заключенный бросился на Марину Александровну, потом завывал и рычал, сейчас, вроде, затих, – ответил тот.
Ученый приоткрыл смотровое окошко в двери. Женя стоял на полу на четвереньках, раскачиваясь из стороны в сторону. Дима окликнул его по имени.
Пленник поднял голову. Его глаза казались алыми от крови из лопнувших капилляров, лицо искажала гримаса. Он вскрикнул, попытался приподняться, но завалился на бок и конвульсивно задергался, застонал.
Дмитрий сделал шаг назад, закрыл глаза.
«Что мы натворили? Зачем, за что? Я знал, что будет так. Это я сделал с ним такое. Почему, почему? Женя, прости меня…» – ему хотелось плакать.
Юноша достал из кармана рубашки два шприца, держал их на раскрытой ладони, размышляя.
Первый – снотворное. Один укол – и несчастный погрузится в сон, хотя бы на какое-то время избавится от боли. Это единственное милосердие, которое ему можно оказать. Кроме…
Дима не мог заставить себя сказать «смерть», даже мысленно. Уже не мог.
Второй шприц, полный темно-коричневой жидкости, гипнотизировал его, притягивал взгляд. Экспериментальный препарат из спор грибов. Пятнадцать минут эйфории, затем – агрессия и мучительное угасание, до следующей дозы, каждая из них – шаг навстречу гибели. Молодой ученый не знал в точности, что испытывает его пленник, но даже от предположения становилось жутко. Острый токсический гепатит, повышенная возбудимость нервных окончаний, если сейчас коснуться его пальцем, несчастный испытает боль, как от удара. Если ударить – может погибнуть от болевого шока.
«Что же мне делать, что делать?» – мысленно спрашивал сам себя Дима и не находил ответа. Он знал, что от взгляда его учителя нельзя утаить ничего. Что будет с ним за ослушание? Доктор Менгеле слишком умен, он догадается о крамольных мыслях своего ученика и расправится с ним очень жестоко, так, что быстрая казнь покажется милосердным избавлением. Но сделать то, что было приказано, не хватало сил.
– Вы в порядке? Какие будут распоряжения? – голос часового выдернул его из мучительной череды мыслей.
– А, что? Я в порядке. Открывайте, заключенного держать на прицеле, но не стрелять без команды. Если бросится, помогите мне, силу применять только в крайнем случае, – Дмитрий тяжело вздохнул и сунул второй шприц в карман.
Женя скорчился на полу и тихо выл от боли. Его тело будто окаменело в неудобной позе, колени были подтянуты к животу, голова запрокинута. Каждая мышца была напряжена до предела.
Молодой ученый опустился рядом с ним на пол, коснулся пылающего лба. Пленник дернулся и взвизгнул, и у юноши больше не осталось сомнений.
– Тише, тише, сейчас, – торопливо зашептал он.
Через несколько минут несчастный погрузился в сон.
– Можете уносить, – кивнул Дмитрий часовому. Потом обратился к Жене – тихо, зная, что не будет услышан: – Это все, что я могу сделать для тебя. Прости меня.
Ученый вышел из камеры и не глядя побрел по коридору, стискивая в кармане полный шприц с экспериментальным препаратом.
Ноги казались ватными, в висках гулко стучала кровь, рубашка неприятно липла к взмокшей спине.
Юноша дошел до кабинета, открыл дверь в маленькую каморку, служившую ему спальней, и без сил рухнул на кровать.
Ему хотелось поговорить хоть с кем-нибудь, но с кем? Сейчас ученый с внезапной ясностью осознал, что у него нет друзей, которые поймут и не осудят. Стоит ему высказать хотя бы одну мысль из тех, что раскаленными углями ворочались в голове, на него мгновенно донесут.
Заключенные и подопытные считают его врагом. Так и есть, кто он, как не изверг и мучитель?
Женя умирает в карцере, Марина спит после нервного потрясения. Куда бежать, с кем посоветоваться, как облегчить измученную сомнениями душу?
Диме было жутко, его трясло. За двадцать два года у него не было ни единой родной души. Он всегда с презрением относился ко всем, кто ниже него, а таковыми были все, кроме Рябушева и Доктора Менгеле. А для своего учителя ученик стал предателем, и расплата не заставит себя ждать.
Дмитрий поднялся, пошатываясь и хватаясь за стену, и направился в одну из камер, закрытых тяжелой дверью с решеткой.
Пленник вздрогнул, потревоженный светом, и проснулся.
– Нет, пожалуйста, не надо… – в ужасе прошептал он, пытаясь забиться в угол.
Юноша захлопнул за собой дверь и сел на пол рядом.
– Я пришел с миром. Выслушай меня, – почти жалобно попросил он.
На него смотрели испуганные, полные муки глаза.
– Я пришел каяться… – тихо сказал Дмитрий. – Я осознал. Прости меня. Знаю, что не простишь, не сможешь, но все равно прошу.
Подопытный облизал потрескавшиеся губы, и ученый протянул ему флягу с водой. Несчастный жадно пил.
– Как тебя зовут?
– Номер сто двадцать два, – выговорил мужчина незамедлительно. Сколько раз он повторял это, зная, что секундная задержка грозит ему новой болью.
Дима вздрогнул, стиснул кулаки, впившись ногтями в ладони. Несколько дней назад он приказал оставить пленника без еды за то, что тот, измученный очередным экспериментом, не сумел повернуться к нему лицом, когда ему было приказано. Сейчас сознание юноши затопил липкий ужас, он не мог поверить, что еще вчера для него это были не люди, а номера, подопытные.
– Не надо. Как твое имя?
Несчастный дернулся, съежился, желая казаться незаметным, но взгляда не отвел, смотрел в лицо мучителю, ожидая разрешения.
– У меня нет имени, – наконец выговорил он. – Меня зовут номер сто двадцать два.
– Господи, что же мы все наделали! – вскрикнул Дима, и из его глаз брызнули отчаянные слезы. – Нет, нет! У тебя есть имя, ты – человек! Почему я раньше этого не понимал?!
Подопытный молча смотрел на него, отупевший и безразличный. Молодой ученый плакал, стоя на коленях перед тем, кого он сам измучил, и умолял простить его. Дмитрий не заметил, как дверь за его спиной открылась, и обернулся лишь тогда, когда лицо пленника на мгновение перекосилось страхом.
Доктор Менгеле равнодушно скользнул взглядом по камере и в упор посмотрел на своего ученика. Его лицо, холодное и злое, исказилось гневом.
– За мной, – коротко приказал он, но Дима не двинулся с места. – Или сразу останешься здесь? Я сказал, за мной!
Молодой ученый поднялся и поплелся за Геннадием. Ему казалось – так осужденные на смерть поднимаются на эшафот. Все было кончено…
Учитель пропустил юношу в кабинет, закрыл дверь на замок и кивнул на стул в углу. Дмитрий присел на край жесткого сиденья и замер, глядя в пол.
Геннадий остановился рядом с ним, спокойный, и от этого еще более страшный.
– Ты не выполнил то, что я приказывал, – зловеще сказал он.
– Да, – тихо подтвердил ученик и вытащил из кармана полный шприц.
– И почему же? – под низким потолком, казалось, сгустилась черная туча.
Дима поднял глаза, встретился взглядом с Доктором Менгеле. В горле застыл комок, желудок скрутил спазм.
– Потому что вы не имели права отдавать преступный приказ, – наконец выговорил он и сжался на стуле, ожидая удара.
Геннадий Львович удивленно поднял брови, ответ юноши на мгновение шокировал его.
– Что ты сказал? Преступный… приказ? – раздельно выговорил он.
– Да! Вы преступник и палач, и я вместе с вами! И я отказываюсь отныне принимать участие в ваших экспериментах, они бесчеловечны! – крикнул Дмитрий с невесть откуда взявшимся бесстрашием, больше похожим на помешательство.
– Что? – еще тише повторил Доктор Менгеле, и юноше показалось, что в кабинете закончился воздух.
Молодому ученому было настолько страшно, что внутри все будто окаменело.
– Повтори, что ты сказал, паршивец! – рявкнул Геннадий, выходя из себя.
– Вы – убийца! Мы мучили людей не из любви к науке, а из осознания собственной власти и превосходства! Мы – фашисты, Геннадий Львович, и вы – самый страшный из нас! Я отказываюсь участвовать в ваших экспериментах, отказываюсь! – крикнул Дмитрий. Его накрыла истерика. По лицу снова потекли отчаянные, горячие слезы.
Доктор Менгеле цепко схватил его за подбородок и заставил смотреть в глаза.
– Послушай меня, маленький мерзавец! – проговорил он, едва сдерживаясь, с побелевшими от ярости губами. – Ты все равно будешь участвовать в экспериментах, но в каком качестве – зависит от тебя. Проси прощения, и я спишу твою выходку на буйное помешательство, решу, что ты заболел. Будешь упорствовать – ты знаешь, что тебя ждет. Проси прощения!
Дима трясся, будто в ознобе, всхлипывал, но внутри у него росла и крепла уверенность, которая могла бы стать готовностью к жертве.
– Нет… – едва слышно выговорил он, давясь рыданиями.
Геннадий ударил его по лицу, потом еще и еще.
– Паршивец! Диверсию задумал? – рычал Доктор Менгеле, сопровождая каждую фразу звонкой пощечиной. – Сколько сил в тебя вложено, а ты вот как? Проси прощения, дрянь!
– Нет! – Дима попытался закрыть лицо руками.
– Не смей! В глаза смотри, подлец, кто тебя надоумил? – учитель наотмашь ударил его по тыльной стороне ладони, потом снова по щеке.
Геннадий толкнул ученика на пол и избивал ногами, беспомощного, жалкого.
– Знаю кто, Алексеева, будь проклята эта дура, больше некому! Говорил я Андрею – на цепь ее и в камеру, нет же, помощница, разумный человек, как же! Что она тебе наплела? Отвечай! – кричал он, брызгая слюной. Его глаза были совсем дикими.
Дмитрию было жутко. Он видел своего учителя таким не раз, когда кто-то отказывался исполнять его приказы, но всегда был по другую сторону баррикад, рядом с ним, как соратник. Теперь он стал врагом.
Юноша будто увидел себя со стороны – как он сам, с перекошенным от злобы лицом, мог ударить того, кто осмелился ему возразить. Бил, потому что мог, считал, что имел на это право. Теперь он сам стал жертвой, и в искаженном, полном жестокости лице Доктора Менгеле он узнавал себя. И от этого становилось еще хуже.
– Почему?! Зачем вы сделали из меня чудовище?! Почему?! – выкрикнул он, выплескивая наружу боль и раскаянье.
Геннадий на мгновение замер, сделал шаг назад, сверху вниз глядя на своего ученика.
– Я сделал? Ошибаешься, мальчишка, ты сам стал таким, добровольно, – прошипел он.
– Я выполнял ваши приказы! Всегда, безоговорочно! Зачем вы сделали это со мной?
Доктор Менгеле сощурился, опустился на корточки рядом с ним.
– Сколько времени я потратил на тебя, маленький ты мерзавец… – разочарованно протянул он. – Сколько раз объяснял тебе, что мы трудимся на благо выживания. В нашем деле нет места жалости и бабским соплям, и вот, когда я научил тебя всему, что знал сам, возвысил тебя до небес, над всеми жителями бункера, ты бросаешься упреками. Знаешь, мне обидно, что мой лучший ученик, практически научный гений, стал мне врагом, решил ослушаться. Слишком много ресурсов вложено в тебя. Но ты будешь жестоко наказан, если я не услышу слов раскаянья и просьбы о помиловании. Мне будет жаль не тебя, а лишь своих сил, хотя, признаюсь, я разочарован и даже несколько огорчен тем, что мне предстоит искать нового человека, который вряд ли будет так талантлив, как ты. Но уясни для себя, щенок: я сделаю так, чтобы ты умолял о смерти, но ты будешь жив еще очень долго. Проси прощения сейчас, и мы забудем об этом.
В голосе ученого сквозило разочарование, смешанное со злостью. Не стоило рассчитывать на милосердие.
Дмитрий закрыл глаза, не желая видеть и слышать. Здравый смысл подсказывал ему, что сейчас нужно встать на колени и признать свою ошибку, и все будет так, как раньше. Но что-то внутри противилось этому, не давая сказать нужных слов. Перед глазами стояли изувеченные фигуры его подопытных. Юноше казалось, они рядом, поддерживают его, и становилось легче не отступить, не отказаться от внезапно открывшейся истины, окончательно переступив черту.
– Не хочу. Простите за то, что предал вас, учитель, но то, что мы натворили, – за гранью разумного. Это не наука, не выживание, это сумасшествие и дикость. Делайте, что хотите, но я больше не с вами, – тихо сказал Дима и сжался, ожидая удара.
Доктор Менгеле брезгливо ткнул его носком сапога.
– Вставай. Я даю тебе ночь на раздумья, спать ты сегодня не будешь. Посидишь в карцере, подумаешь, что можешь потерять. Захочешь вернуться – я дам тебе успокоительного, ты выспишься, и мы забудем это недоразумение. Откажешься – пеняй на себя.
Из-за двери появился конвоир, Геннадий тихо отдал ему приказ, и Дмитрия увели. Перед его глазами все плыло, на лице наливались кровью синяки. Страх не ушел, но прежнее отчаянье становилось уверенностью и готовностью искупить свою вину страданиями, пройти очищение болью и погибнуть как мученик. Юноша уже считал себя приговоренным к смерти, а внутри росла решимость идти до конца.
Солдат втолкнул его в карцер, бросил рядом серую рубашку заключенного с нашитой белой полоской-номером.
– Триста четырнадцать… – одними губами выговорил Дмитрий.
Он знал, что нужно делать. Кому, как не ему, были лучше всего известны порядки, которые он сам так требовал соблюдать от несчастных пленников его и Доктора Менгеле?
Юноша стянул с себя рубашку, расстегнул ремень. Ему вдруг стало до слез жаль отдавать пряжку в виде руки скелета, хулиганскую штуку, которую он случайно нашел на поверхности в одну из первых экспедиций, и больше с ней не расставался. Но если спрятать – отберут силой, и снова будет больно…
Дима осторожно погладил пряжку пальцем и бросил ремень на пол. Это конец. Ему показалось, что этим жестом он лишил сам себя последней надежды на спасение. Всеобщее почтение, основанное на страхе, хорошая еда и чистая постель остались в прошлом, за дверью его тюрьмы, а ему – серая форма заключенного с нашитым номером, холодные бетонные стены крохотной каморки и бесконечная пытка до конца его недолгой жизни.
– Встать! Номер! – гаркнул солдат, заглядывая в карцер.
Молодой ученый тоскливо взглянул на него, но не нашел в глазах тюремщика сострадания. А ведь когда-то они были приятелями. Когда-то. Еще вчера.
– Номер триста четырнадцать, – четко выговорил Дмитрий. Ему нужно было время, чтобы подумать о своем положении. Он мог получить передышку, только безоговорочно выполняя команды часового. Возможно, тогда его оставят в покое.
Солдат забрал его одежду и захлопнул дверь. Юноша остался один в темноте и тишине, привалился к стене, покачиваясь на волнах боли.
Нужно было решить, что делать дальше. Хотя, впрочем, какой в этом смысл? Где-то в глубине души Дима принял решение еще утром, когда встретился с Мариной в коридоре.
Один. Совершенно один, для всех чужой. На жителей бункера он всегда смотрел свысока, не считая их равными себе. И теперь, когда он упал с пьедестала, они с радостью плюнут в него и растопчут.
Остальные… О, они будут мстить. Человеческого сострадания в них уже не осталось, каждый сам за себя, этого так старательно добивался Доктор Менгеле, а вместе с ним – его ученик. Разделяй и властвуй. И с этой задачей они прекрасно справились. Эти люди порвут своего мучителя голыми руками, если Геннадий Львович решит оставить его с ними наедине. Но глупо было бы рассчитывать на такую простую смерть.
Те, кто остался в лабораториях, слишком слабы и измучены для мести, но и они не подадут руки бывшему ученику сумасшедшего ученого.
Один. Дом становится тюрьмой, родной и знакомый мир вдруг оказывается враждебным и чужим.
Диме было горько в одно мгновение оказаться на оборотной стороне жизни, из палачей – в заключенные. Падать было больно, слишком больно. А о том, что будет дальше, даже не хочется думать, но все равно думается.
Юноша задавал себе один и тот же бесконечный вопрос: почему он столько лет жил, не задумываясь о том, что делает, и в один момент решил перечеркнуть все? Ответа не было.
Измученный этими мыслями, опальный ученый провалился в тревожный сон.
– Встать! – резкий окрик выдернул его из спасительного омута забытья, возвращая в полный кошмаров реальный мир. В лицо светил фонарь, до рези ослепляя привыкшие к темноте глаза.
Дмитрий неловко поднялся, хватаясь за стену.
– Номер триста четырнадцать, – заплетающимся языком выговорил он.
Дверь карцера снова захлопнулась, оставляя его наедине со своими тяжкими мыслями.
Не спать, только не спать.
Доктор Менгеле дал своему ученику то, от чего было сложно отказаться. Власть, силу. Капля за каплей, шаг за шагом он размывал моральные рамки, стирал границы добра и зла в сознании молодого человека.
Амбиции, честолюбие, похвала – все это было так приятно… Возвышаться над всеми. Личный помощник, правая рука великого ученого – звучит заманчиво, даже слишком.
Дмитрий и сам не заметил, как принял для себя то, что нормальный человек не может и не должен принимать. Перестал считать людей людьми. Номера, подопытные, живой биоматериал, но не люди. Во имя науки и выживания. Нет. Во имя честолюбия, бесконечной жестокости и права силы.
– Встать!
Юноша не заметил, как снова уснул. Внезапное пробуждение отдалось ноющей болью в затылке, желудок снова скрутило тошнотой.
– Номер… номер триста четырнадцать… – заикаясь, выговорил заключенный, с трудом поднявшись с пола.
– Не сметь спать! – рявкнул часовой и снова исчез за дверью.
– Пожалуйста, пусть это кончится… – зашептал Дима, обнимая руками колени. – Пусть это кончится…
Ему, привыкшему к комфорту, который обеспечивали несколько десятков жителей серого зала, приходилось тяжко. Никогда не знавший ни боли, ни унижений, юноша мучительно переживал то, что происходило с ним сейчас.
– Это искупление, расплата за мои преступления, – бормотал он, мучительно справляясь со сном. Ему хотелось забыться. Нет, нет. Нельзя.
Больше всего на свете он мечтал, чтобы все это оказалось просто дурным сном. Надо всего лишь попросить прощения и признать свою вину – и Доктор Менгеле снова примет его под свою опеку. Не будет боли, мучительных пробуждений от света фонаря, он снова станет Дмитрием Холодовым, личным помощником Геннадия Львовича, а не безликим номером.
«Быстро же ты сдался, – шептала совесть, в темноте и тишине практически живая и осязаемая. – Вспомни Алену, что ты сделал с ней? Разве ради науки ты изнасиловал ее и зверски замучил в лаборатории, так, что она лишилась рассудка? Разве ради науки ты проводил опыты на живых людях, зная, как они страдают? Не лги себе – то, что ты здесь, это покаяние, плата за черные дела. Прими ее и крепись, не отступай, не сдавайся. Ты сделал выбор, и он правильный. Так нужно, осознание спасет твою душу. Будь сильным!»
Узник метался в полусне, не находя себе места, его разрывало между презрением и жалостью к себе. Он заслужил все, что с ним происходило, но как же было страшно и больно!
– Встать!
Дима замешкался, не в силах вырваться из сонного плена, и тотчас получил удар под ребра. У него потемнело в глазах, дыхание перехватило.
– За что? – простонал он, пытаясь подняться.
– Встать! Не разговаривать! Номер! – жестко потребовал часовой. Уже другой. Значит, в бункере уже побудка для серого зала, пять утра.
– Триста четырнадцать… – едва слышно выговорил юноша.
– Не слышу! Номер! – рявкнул солдат, сопровождая свои слова ударом по лицу.
Заключенный вскрикнул, заслоняясь руками.
– Номер триста четырнадцать! – громче ответил он.
Дмитрию наконец удалось поднять голову, он взглянул на часового и узнал Влада.
С легкой руки кого-то образованного парня прозвали Дракулой. Он был на хорошем счету у Рябушева, не останавливался ни перед чем, верный пес полковника. Когда-то у них с молодым ученым шла долгая борьба за лидерство, они терпеть не могли друг друга. Солдат, привычный к вылазкам на поверхность, безупречно владеющий практически любым видом оружия, какое только было в бункере, не выносил Дмитрия, считая его слабаком и белоручкой, за глаза называя лабораторной крысой. Холодов не оставался в долгу, прилепив кличку «дуболом» своему сопернику, солдафону и неучу. До открытой конфронтации у них не дошло, они находились в равном положении и могли только подраться, чтобы решить вопрос силой.
И вот теперь все решилось само собой. Дима со стоном сделал шаг назад и уперся спиной в холодную стену. Внутри поселилась паника, скручивая кишки в тугой жгут и заставляя сердце колотиться, как бешеное. Это все происки Доктора Менгеле. Он только делал вид, что не знал о соперничестве Дракулы и его ученика, и теперь, когда юноша осмелился на неповиновение, ученый с радостью отдал его на растерзание заклятому врагу.
«Мне конец…» – в ужасе думал узник, тщетно пытаясь вспомнить хоть одну молитву. Его могли спасти только высшие силы, больше никто не придет на помощь.
Влад криво ухмыльнулся, глядя на перепуганного соперника, в его глазах читалась угроза…
– Сесть! – приказал он.
Дмитрий опустился на пол, снизу вверх глядя на часового.
– Встать! Номер! – гаркнул Дракула, его лицо выражало неприкрытый садизм и удовлетворение.
– Номер триста четырнадцать… – бессильно прошептал Дима.
– Сесть! Встать! Сесть! Встать!
За каждое мгновение промедления – удар по лицу или под ребра.
Спустя десять минут мучительного унижения закололо в груди, в голове шумела кровь, дыхания не хватало. Юноша мечтал лишь о передышке и глотке воды.
«Только не просить пощады. Ему надоест, он уйдет, только не просить!» – уговаривал сам себя несчастный.
Спустя несколько минут ноги совсем перестали его слушаться. Юноша рухнул на пол и не смог подняться, судорожно вдыхая и выдыхая.
– Встать! – приказал Дракула, пиная его под дых.
Дмитрий скорчился на полу, хватая воздух. В глазах чернело, мир расплывался пятнами.
– Пожалуйста… хватит, пожалуйста… – умолял он, не видя и не слыша ничего вокруг.
– Я сказал – встать!
«Будь он на моем месте, я поступил бы точно так же!» В глазах прояснилось. Мучитель навис над ним, готовый ударить.
– Прошу тебя… – юноша всхлипнул.
– Я бы тебя добил, – презрительно бросил Влад. – Только Геннадий Львович приказал тебя не калечить. Пока что.
Это «пока что» прозвучало зловеще. Дракула плюнул в лицо лежащему на полу сопернику, но Дима не осмелился поднять руку и утереться, только молча смотрел снизу вверх.
– Что приказал Геннадий? – он, наконец, собрал остатки мужества и решился спросить.
– Не твоего ума дело, – раздраженно ответил парень. – Предателям слова не давали.
– Влад, пожалуйста! – в глазах узника была мольба.
– Вставай, придурок. Сам сейчас все узнаешь, – отмахнулся часовой.
Он вывел Диму в коридор. Практически все останавливались и смотрели на него, но ни в одном лице юноша не увидел сочувствия, лишь злорадство и безразличие.
Стыд и неловкость смешивались с ощущением непоправимой потери и отвращением к себе.
Доктор Менгеле ожидал его в кабинете, как всегда, взъерошенный и недовольный. Он жестом велел конвоиру выйти и указал бывшему ученику на стул.
Юноша сел, справляясь с головокружением, мечтая лишь о глотке воды и передышке. Учитель внимательно взглянул на него и протянул стакан. Дима залпом осушил его и замер, ожидая, пока Геннадий заговорит.
– Видишь, я не враг. Мое расположение вполне искренне, я даже по-своему привязался к тебе. И даже готов в нарушение всех уставов простить тебе предательство. Как прошла ночь? – почти участливо спросил ученый.
– Лучше некуда, – процедил Дима. Он боялся показать слабость, но учитель слишком хорошо знал его, чтобы не понять, что творится внутри у его подопечного.
– Надеюсь, тебе удалось хорошо подумать. Твой ответ?
– Я вчера все сказал, – тихо выговорил юноша, боясь, что голос подведет его.
– Ты плохо подумал, – недовольно бросил Геннадий. – Тебе никто не поможет, никто даже не заговорит с тобой. Ты вместе со мной проводил эксперимент – что случается с людьми, когда их надолго помещают в одиночную камеру без возможности слышать человеческую речь? Ты помнишь их?
– Слишком хорошо помню, – Дима передернулся, перед внутренним взором встали безумные лица несчастных. – Поэтому я больше не с вами.
– Зря, – по-змеиному прошипел Доктор Менгеле. – Ты знаешь, что я могу с тобой сделать.
– Знаю. Я готов.
Внутри разрасталась и крепла уверенность, сменяя страх. Будет больно. Пусть будет. Пережить первые несколько дней пыток, не сдаться, а потом Вязников и сам не простит отступника, ему быстро надоест жалкое подобие человека, и тогда придет смерть и покой.
Дмитрию было жутко от этих мыслей, но вместе с тем, они успокаивали.
– Готов? Ты слишком самоуверен, щенок. Я заставлю тебя просить прощения, но уже не прощу. Ты меня разозлил. Руки! – прорычал ученый.
Юноша покорно вытянул руки вперед, ладонями вверх. Доктор Менгеле часто бил по пальцам провинившихся, да и он сам не брезговал подобным методом наказания, и вот теперь все обернулось против него.
– Расскажи, как ты додумался до такого? – Геннадий повернулся к нему, держа в руке кусок провода, который он использовал в качестве плети.
Дима молчал, не поднимая головы, вытянутые на весу руки заметно дрожали. Удар последовал неожиданно, и от этого был еще больнее. На кончиках пальцев запульсировал красный след. Юноша стиснул зубы, желая сохранить остатки достоинства.
– Подними голову и смотри на меня, – потребовал Доктор Менгеле ледяным тоном, и ученик не осмелился возразить. – Отвечай, с чего бы вдруг ты решил окрестить меня палачом спустя столько лет безупречной службы?
– Я убил Женю. Потому что хотел, а не потому, что так было приказано. Я – чудовище, а воспитали меня таким вы.
Следующий удар заставил несчастного вскрикнуть, Дмитрий инстинктивно отдернул руки и снова поднял их обратно, зная, что за неповиновение последует еще большее наказание. И был прав.
– Еще раз так сделаешь, получишь в два раза больше, – спокойно предупредил Геннадий, не повышая голоса. – Так вот, с чего ты решил, что завершение нашей работы над препаратом – это убийство?
– Мы знали, как действует концентрат, эмпирически вывели доказательства этого воздействия, – прошептал Дима.
– Эмпирически вывели, – повторил за ним Доктор Менгеле. – Знал бы ты, как мне обидно терять такого собеседника, как ты. Среди солдафонов и верных псов Андрея трудно найти действительно умного человека. А ты в своем роде гений, крайне талантливый молодой человек. Только вот забил голову всяким бредом. Ничего, дурь я из тебя выбью, вряд ли ты долго продержишься, не таких ломали.
Удар рассек нежную кожу на ладони, юноша закусил губу и всхлипнул, но руки не убрал.
– Спасибо… – вдруг сказал он, встречаясь взглядом со своим учителем. Тот удивленно вскинул брови, не ожидая такой реакции.
– Объяснись! – потребовал он.
– Вы даете мне возможность заглушить мои моральные страдания и голос совести физической болью. Мученики были во все времена, не так ли? Это шанс искупить мою вину, – Дмитрий улыбнулся, выше поднял руки. – Бейте. Ну!
– Щенок! В мученика играть задумал?! Тебе прощалось то, что никому не спускали с рук! Ты – единственный в этом бункере, кого раньше никогда не били, не заставляли заниматься физическим трудом. Вот твоя благодарность, да? Много о себе возомнил. Может, ум у тебя и блестящий, но вот тело – жалкое и слабое, и очень боится боли. Я заставлю тебя просить прощения! На коленях будешь умолять! – выпад ученика вывел Доктора Менгеле из равновесия, привел в ярость.
Удары посыпались один за другим, и Дмитрию стоило небывалых усилий не закричать в голос. Он сжал зубы и уговаривал самого себя.
«Немного потерпеть. Не сдаться сейчас, пусть он поймет, что я не так слаб, как ему хотелось бы думать. Немного… потерпеть…» – мысли становились бессвязными, их вытесняла боль.
– Ну что, ты не передумал? – голос учителя вырвал его из мучительного оцепенения.
– Бейте, – сквозь слезы прошептал юноша, протягивая дрожащие руки.
Ладони горели огнем, казалось, на них не осталось ни одного живого места.
– Вот как? Хорошо, – недовольно протянул ученый. – А может, позвать Влада, он давно хочет с тобой рассчитаться, мне достаточно лишь кивнуть?
– Вы все знали…
– Конечно же, знал. Если ты думаешь, что хоть что-то про тебя мне неизвестно, очень ошибаешься. Может, ты хочешь, чтобы все узнали о том, что ты творил? Общество живет в неведенье, но все знают, кто отдает приказы казнить или помиловать. Хочешь, чтобы твои бывшие товарищи, которые страдают в сером зале, узнали, что это ты приказал их туда отправить? Или их друзей, замученных в лабораториях лично тобой? Предателю не подают руки, ты не станешь для них святым мучеником, ни с одной, ни с другой стороны не найдешь ни понимания, ни сочувствия. Может, ты надеешься, что за тебя вступится Алексеева, надавит на Рябушева, как со своим драгоценным Женечкой? Ошибаешься, она ненавидит тебя, потому что это не я приказал ввести пленнику экспериментальный препарат, это сделал ты. Кроме меня, ты никому не нужен. Все еще будешь упорствовать?
– За что? – сдавленно выговорил Дима.
– За предательство, – жестко ответил Геннадий. – Ты вдруг решил повесить на меня все свои ошибки, а я такого не прощаю.
– Вы – мой учитель! Пример для подражания! – крикнул юноша. Его разрывало от обиды и несправедливости.
– Твой пример для подражания остался в прошлом, если ты решил отказаться от всего, что создавал столько лет. Пока ты был верен – у тебя было все. Сейчас у тебя не останется ничего, кроме желания умереть. Я тебе это обещаю, – прошипел Доктор Менгеле, открывая дверь кабинета.
Влад, дежуривший за дверью, вывел несчастного в коридор. Что приказал ему ученый, юноша не слышал, и от этого становилось жутко.
Конвоир вывел его в серый зал, и им навстречу торопливо вышел полковник Рябушев.
– Этого ко мне в кабинет, – раздраженно приказал он. – Почему не доложили?
– Геннадий Львович не велел! – отрапортовал часовой.
– Вот как? – недобро прищурился командир. – Ты забыл, кто начальник бункера? С тобой я отдельно поговорю. Шагом марш исполнять!
– Есть!
Полковник закрыл за собой дверь и кивком указал Дмитрию на стул.
– Руки давай, – приказал он.
Юноша вздрогнул, вжался в стул.
– Не надо… – умоляюще попросил он.
– Руки, я сказал, дважды повторять не стану. Успокойся, перевяжу и все, – нахмурился командир бункера, разматывая бинт.
Ученик Доктора Менгеле смотрел, как Рябушев накладывает повязку с мазью на его разбитые ладони, и от этого внезапного жеста милосердия было еще страшнее.
«Только не тешь себя иллюзиями! Пожалуйста, не думай, что можешь спастись! То, что полковник накричал на Дракулу, еще ничего не значит. Падать будет больно, не смей верить в чудо!» – настойчиво уговаривал внутренний голос.
– Ну, и что же вы не поделили с Геной? – командир устроился в кресле и пристально посмотрел на молодого человека.
– Андрей Сергеевич, я – диверсант. Я отказываюсь участвовать в экспериментах Доктора Менгеле, они бесчеловечны и антигуманны! Я раскаиваюсь в том, что много лет мучил невинных людей, и не желаю больше иметь ничего общего с моим фашистским прошлым! – на одном дыхании выпалил Дмитрий, желая сразу расставить все точки над «и».
Полковник крякнул от удивления, задумчиво потер разбитый после инцидента с Женей затылок.
– О как. За двадцать лет я такое слышу впервые. Слабоумие и отвага. Всяко случалось, и отказывались подчиняться командирам, и пытались сбежать из бункера, но такое заявление – новость. Внезапное раскаянье? С чего бы ты вдруг решил загнать себя в могилу? Только я подумал было наградить тебя за мое спасение, как ты сам, считай, подписал себе приговор. Что это такое? – Рябушев говорил спокойно, в отличие от Доктора Менгеле, не зло, в его голосе не было той испепеляющей ненависти, что была у учителя. Скорее – любопытство и разочарование.
Дима весь сжался, сгорбился, бессильный и полный отчаянья. От сочувствия и понимания ему становилось совсем невыносимо.
– Не мучайте меня… Я не хочу, не хочу больше, пожалуйста, не заставляйте меня… – шептал он, не поднимая головы.
– Отставить истерику! – прикрикнул полковник. – Я пока еще не заставляю, только спрашиваю. Отвечай четко, не мямли! В конце концов, ты поступил, как герой, когда этот ублюдок Женя набросился на меня, именно ты вколол ему успокоительное, успел, не растерялся. Это достойно поощрения. Так что же случилось потом?
– Я не герой, я – убийца! Он ведь не заслужил того, что с ним происходит! Это немилосердно, если вы хотели его смерти, поставили бы к стенке и расстреляли, но не так, как сейчас! Что с ним, Андрей Сергеевич? Наш несчастный пленник еще жив?
– Жив пока что. И в твоих истеричных нотках я слышу наш голос разума, Марину Александровну. Как вы мне все надоели! Чертов отпрыск Коровина, да почему же я не пристрелил его в камере, когда эксперимент завершился? Последние несколько дней я только о нем и слышу! – гневно воскликнул Рябушев. – И что же, из-за него ты решил спустить коту под хвост все свои успехи? Если так, то ты просто дурак.
– Нет. Он стал катализатором моих мыслительных процессов, – даже бессонная ночь и высшая мера отчаянья не отняли у Дмитрия привычки выражаться научным языком. – Все вы прекрасно понимаете, товарищ полковник! Я знаю, как вам пришлось перешагивать через себя, чтобы дать добро на эксперименты, как долго вы заставляли себя воспринимать людей, как номера и биоматериал, Доктор Менгеле сломал и вас.
– Слишком много себе позволяешь! – задохнулся от возмущения его собеседник.
– Morituri te salutant! Больше никто не сможет сказать вам таких вещей, только я. После этого меня ждет долгая и мучительная смерть, – в голосе Дмитрия не осталось страха, только отчаянная решимость.
– Вы с Геной изобрели капли берсерка, как я погляжу, и ты их продегустировал, раз такой храбрый! Давно ли наш лабораторный крыс Дима осмелел настолько, что хамит начальнику бункера и не боится умереть? – со злой иронией поинтересовался Рябушев.
Юноша криво улыбнулся, оценив шутку. Капли берсерка, напиток смелости, давно был поводом для веселья в лаборатории, это древнее снадобье увеличивало выносливость и силу, дарило бесстрашие. Внезапно Дмитрий погрустнел. Шутки шутками, а создание такой настойки было его давней мечтой, ее же очень хотел увидеть и сам полковник, и молодой ученый стоял на пороге открытия. До завершения работы над ней оставались считанные дни, потом опробовать – и готово. Пониженный болевой порог, отключение мозговых центров, отвечающих за чувство страха, кратковременное усиление физической силы и выносливости. Правда, с побочными эффектами в виде привыкания. А теперь… видимо, ему не суждено закончить свои опыты.
– Капли берсерка практически существуют, – наконец, озвучил Дима свои мысли командиру. – Еще немного, и я бы их закончил. Но теперь не стану.
– Вот как? Да ты и впрямь диверсант, – протянул Рябушев.
– Хватит, товарищ полковник. Я – не жилец. Если не накажете меня – поссоритесь с Геннадием. Он – ваш давний друг, а я – всего лишь химик-недоучка с неправильными мыслями в голове. Давайте закончим с этим, не мучайте меня, мне больно от вашего спокойствия, оно дарит надежду, а надеяться невыносимо. Прошу вас о милосердии, расстреляйте меня, не отдавайте в лаборатории, если хотите наградить за свое спасение.
Андрей Сергеевич и молодой ученый смотрели друг другу в глаза. Офицер – выжидательно, погруженный в раздумья, юноша – упрямо, закусив губу, чтобы не дать воли своим чувствам.
– Идем. Будем решать, что с тобой делать, – совсем не зло и как-то устало сказал Рябушев.
Они вышли в коридор и пошли на второй этаж, но снова не дошли, по дороге к командиру подошел один из часовых.
– Разрешите обратиться! Евгений Коровин пришел в себя, требует врача.
– Так. Ты – за Геннадием, – полковник кивнул солдату, потом повернулся к Диме:
– А ты – со мной. Шагом марш.
Они вновь поднялись на первый этаж, остановились у двери карцера.
– Вмешаешься – накажу, – предупредил Дмитрия Рябушев. Юноша отошел в сторону и замер у стены.
Через несколько минут явился Доктор Менгеле, и почти сразу после него в коридоре показалась Марина.
Она пошатывалась на ходу, была бледна, как смерть. Скользнула взглядом почти равнодушно по нашитому на рубашке Димы номеру и встретилась с ним глазами. В них было такое беспросветное отчаянье и скорбь, что юноша не смог выдержать этот взгляд, отвернулся.
– Ну, вот, собственно, и момент истины. Сейчас нужно будет решить, что делать с твоим пленником, – обратился к женщине полковник. – Открывайте, что ли.
Часовой открыл дверь карцера, Алексеева бросилась туда, упала на колени перед Женей, обняла его, что-то говорила тихо-тихо, так, что не разобрать было слов, утешала.
Рябушев раздраженно посмотрел на нее, велел отойти.
– Хватит! Евгений совершил преступление, он за него ответит. Ты больше не будешь его выгораживать. Надоело! – рыкнул полковник.
Доктор Менгеле вошел в карцер, Дима не видел, что там происходит, но оттуда послышался настолько отчаянный крик, что у юноши похолодело внутри.
Марина стояла у стены, сжимала кулаки и кусала губы, но не вмешивалась.
Геннадий вышел из камеры и насмешливо взглянул на женщину.
– А ты жестокая. Твой несчастный Женечка умирает, и подыхать он будет долго и мучительно. Медикаменты нынче в цене, зачем продлять страдания того, кто уже обречен? Не лучше ли пустить ему пулю в лоб? – протянул ученый.
– Спасите его! Гена, пожалуйста, я сделаю что угодно, только спасите его!
Дима смотрел на ее перекошенное страданием лицо, каждая клеточка в нем отзывалась на ту душевную боль, которая мучила Марину. Новое, непривычное чувство заставляло его бесконечно думать, изводило и тревожило, но вместе с тем он ощущал, как просыпается окаменевшая за многие годы душа.
Доктор Менгеле бросил недовольный взгляд на своего ученика, но сейчас его больше заботила Алексеева.
– Зачем? Чтобы он прожил еще месяц и все равно отправился к праотцам? У него отказали почти все системы организма. Забавный опыт вышел. Острый токсический гепатит развился всего за два дня, повышенная возбудимость нервных окончаний, риск инфаркта. В любой момент он может загнуться от болевого шока. Вот если бы он был моим образцом…
– Нет! Это вы его убили! Это все из-за того транквилизатора! – в отчаянии закричала Марина, совершенно лишившись самообладания.
Дмитрий опустился на корточки у стены, больше всего на свете ему хотелось исчезнуть, не существовать больше.
«Это сделал я. Убийца, убийца! Женя, прости меня… Прости меня… Прости меня…» – он, как молитву, повторял одну и ту же фразу. Ему было плохо, как никогда раньше. Если бы сейчас Доктор Менгеле приказал пытать его, бывшему ученому стало бы легче. И от таких мыслей становилось еще хуже.
– Побочные эффекты непредсказуемы, – пожал плечами Доктор Менгеле. – Парень – не жилец. Видимо, действие препарата наложилось на общий стресс, и ослабленный организм не справился. Твоему Женечке осталось несколько часов, в лучшем случае.
«Вы знали, что так будет! Лжец! Мерзавец!» – Диме хотелось кричать, обличать своего учителя и каяться самому, бесконечно просить прощения у этих двоих и у всех тех, кто был раньше.
– Ты хотела, чтобы твой Женя был свободен, – жестоко начал полковник. – Я не буду отдавать расстрельный приказ, если ты так просишь. Я отправлю его на поверхность. Пусть природа решит все за нас.
Она упала перед ним на колени, умоляла, плакала, но полковник был непреклонен. Женю вывели из камеры, силой поставили на ноги.
Дмитрий смотрел на него, не в силах оторвать взгляд, но предпочел бы никогда этого не видеть. Окровавленная футболка задралась, оголяя впалый живот и выступающие ребра. Лицо – цвета бетона, искусанные губы, фиолетовые кровоподтеки.
– Что же я наделал… – едва слышно выговорил бывший ученик доктора.
Юноша замер у стены, уткнувшись лицом в колени, не в силах смотреть. Он слышал, как кричала Алексеева, она просила милосердия.
– Мы еще встретимся, в этом мире, или в другом!
Тяжелая гермодверь захлопнулась, и все стихло. Тогда Дмитрий наконец решился поднять голову.
Марина лежала на полу без сознания, похожая на куклу, разметав по сторонам руки. Доктор Менгеле что-то раздраженно выговаривал полковнику, но слишком тихо, чтобы разобрать слова.
– Вы лжец, Геннадий Львович! Лжец и подлец! – громко сказал бывший ученик, поднимаясь на ноги.
К нему тотчас подскочили часовые, скрутили руки за спиной, не давая пошевелиться.
Ученый и Андрей Сергеевич обернулись к нему, даже Алексеева пришла в себя, вынырнула из своего мучительного оцепенения и подняла глаза.
– Это мое последнее слово, я отказываюсь иметь с вами дело, вы – трусливый мерзавец, а вы его покрываете, товарищ полковник! – безумно выкрикнул Дима, зная, что будет потом.
По приказу Андрея Сергеевича его затолкали в тот же карцер, откуда несколько минут назад вывели Евгения. Как сказал полковник, до выяснения обстоятельств, хотя даже полному идиоту было понятно, что юноша больше никогда не выйдет на свободу.
Марина остановилась возле двери, приоткрыла створку смотрового окна.
– Дима, ты поступил правильно. Я – не твоя союзница и по-прежнему проклинаю тебя, но этот поступок достоин одобрения. Будь верен себе до конца, – тихо и грустно сказала она.
– Да идите вы к дьяволу… – устало выговорил Дмитрий. Порыв безрассудной отваги лишил его последних сил.
Послышались легкие торопливые шаги, решетка захлопнулась и наступили тишина и темнота…

Глава 5
Идущий на смерть

«Депривация сна нарушает когнитивные и психомоторные функции».
Эта фраза отчего-то крутилась в голове у Дмитрия, когда он, задремав на несколько минут, был снова мучительно разбужен светом фонаря в лицо и командой «Встать!».
С трудом выговорив свой номер, он снова опустился на холодный бетон. Когда часовой распахнул дверь карцера, заключенный открыл глаза, и единственное, что он смог вспомнить, – что нужно подняться и сказать «Триста четырнадцать». В тот момент он не помнил ни своего имени, ни где находится, только цифру, которая врезалась в память клеймом. Встать и назвать номер. Тогда, может быть, удастся избежать ударов и забыться, хотя бы на пару мгновений.
Дима потер глаза руками. Сонное оцепенение спало, в голове прояснилось.
– Депривация сна нарушает когнитивные и психомоторные функции, – вслух повторил юноша мысль.
Он не узнал собственного голоса. За несколько дней заключения он охрип от крика, ему постоянно было больно. Доктор Менгеле ожидал от него покаяния и подходил к делу с изощренной фантазией садиста.
«А полковник так и не вмешался. Значит, больше никто не даст и гроша за мою жалкую жизнь», – тоскливо подумал Дмитрий, глядя на узкую полоску света, пробивавшуюся из прикрытого смотрового окна на двери.
Он вспоминал лабораторию и кабинет, где прошла почти вся его жизнь. Колбы и пробирки, и очень много книг, его книг, которые он собирал годами. Дневники экспериментов, заполненные ровными записями вечного отличника. Геннадий Львович лично следил за тем, чтобы у его юного ученика был каллиграфический почерк, заставлял начисто переписывать листы, не жалея дефицитной бумаги. Тогда у воспитанника великого ученого было все. Сейчас – только четыре стены, тяжелая дверь и нескончаемые пытки, моральные и физические.
Ему не давали спать. Юноша потерял счет времени, не знал, сколько он уже здесь. Первые сутки он высчитал по смене часовых, а потом…
Геннадий отдал его на растерзание сопернику, Владу по кличке Дракула. Мольбы о милосердии только раззадоривали его.
В короткие часы передышки Дима корчился в мучениях на полу карцера, мечтая забыться, и думал, думал, думал… Он узнавал в своем палаче себя самого. Вспоминал в мельчайших деталях, как его умоляли о пощаде узники лаборатории, и как от их криков он злился и стремился сделать им больнее. Вспоминал, как надменно и равнодушно смотрел на них, распластавшихся на полу или забившихся в угол.
– Чтобы проявить сострадание, нужно самому испытать то, что чувствуют другие. Считается, что эмпатия для человека нормальна и заложена в его природе. Что было со мной не так, почему я не ощущал от страданий других ничего, кроме раздражения? Неужели я врожденный садист? Или… Доктор Менгеле сломал во мне этот механизм, а сейчас он восстанавливается? Нужно пережить пытки, чтобы сочувствовать таким же замученным? Потерять все, чтобы понять, что это значит? Тяжко… – Дмитрий говорил вслух сам с собой, растравливая душевные раны.
Последнее, что не смог отобрать у него Геннадий из того, что дал сам, – это блестящее образование и острый ум. Бессонные дни и ночи сделали свое дело, юноша бредил, его мучили галлюцинации и навязчивые идеи, но в моменты прояснения разум работал, как часы, не давая ни забыть, ни простить самого себя.
– Если бы у меня был еще один шанс! Я хочу все исправить, теперь мне стало ясно, что нужно делать, пожалуйста, я прошу еще об одном шансе! – среди бессвязных видений Дима умолял мироздание о помощи, но понимал, что это бессмысленно.
Даже если Доктор Менгеле вдруг решит простить своего ученика, он никогда не сможет жить так, как раньше. Развращенная вседозволенность, которой с юных лет окружил его учитель, ломая неокрепшую психику, выращивая беспринципного садиста, внезапно обрела границы добра и зла. Ох, как не вовремя проснулась совесть! А впрочем, может ли это быть не к месту? Разве осознание и покаяние в грехах бывает некстати?
Безысходность сводила заключенного с ума. Разум тщетно искал спасения и не находил его. Как избежать мучений? Договориться с самим собой, вернуть все обратно и продолжить эксперименты? Никогда. Перед глазами вставали лица жертв, укоризненные, жуткие. Просить о пощаде? Был ли в этом смысл, если не отступать назад? Пожалуй, полковник может проявить милосердие, если пожелает, и отправить осужденного отступника в серый зал. Глупо было бы надеяться на такой счастливый исход, Геннадий никогда не позволит Рябушеву помиловать своего ученика, и даже если случится чудо, ученый найдет способ поквитаться с Дмитрием рано или поздно. В этом бункере у юноши не было защитников, никто и никогда не придет на помощь, и он это заслужил, заслужил в полной мере.
– Цугцванг… – шепотом выговорил Дима, запуская пальцы в спутанные, грязные волосы. – Ситуация, когда единственным выходом остается смерть.
Когда-то ему было странно слышать, что пленники лаборатории в какой-то момент начинали просить его добить их. Умозрительно, конечно, ученый понимал, что им настолько больно и страшно, что они ждут избавления, пусть даже такого. Сейчас он на своей шкуре почувствовал то, что испытывали те несчастные.
– Если бы они были живы… Я стоял бы на коленях вечность, вымаливая прощение. Знал бы, что никогда его не получу, но все равно просил бы…
От двойственности чувств и эмоций мутился рассудок. Дмитрию было невыносимо жаль себя, но в то же время он был сам себе омерзителен. Юноше казалось – он рехнулся, спятил в этом заключении. В нем будто поселились два человека, один – он сам, его измученное тело, каждой клеточкой просившее спасения, а второй – кто-то очень жестокий, уже приговоривший пленника к казни. Этот второй заставлял испытывать отвращение к самому себе и успокаивался лишь после очередной пытки, считая, что страдания физические очищают душу. Видимо, так выглядела совесть.
– Встать! На выход! – резкий окрик выдернул заключенного из череды раздумий.
– Опять? – бессильно простонал Дмитрий.
Ему вдруг подумалось, что если он откажется выполнять приказы, его добьют. Он отвернулся к стене, не глядя на часового. В карцере появился Влад.
– Не понял! Ты оглох? Я сказал – встать! – рявкнул он.
– Нет, – Димой вдруг овладела решимость на грани отчаянья.
Дракула выругался отборным матом, но бить не стал. Он поднял пленника за шиворот, встряхнул, как куклу, и выволок в коридор.
«Умная сволочь, – разочарованно подумал юноша. – Не ведется на провокацию. Ничего. Это все ничего…»
Тело отказывалось повиноваться, Дмитрий проклинал человеческую природу и эволюцию за слабость жалкой оболочки для разума и ненавидел себя.
«Хватит ли мне мужества вытерпеть все до конца? Как же больно…»
Его удивляло, что он до сих пор не оказался в лаборатории, но уже в другом качестве. Да и пытали его расчетливо, не нанося тяжких повреждений, но при этом причиняя жестокие страдания. Видимо, он был еще нужен Доктору Менгеле, или тот просто решил не торопиться и дать возможность бывшему ученику сполна осознать собственные ошибки.
Влад остановился перед кабинетом полковника, мстительно толкнул юношу лицом в стену, едва не сломав ему нос. Дима вскрикнул, на рубашку упало несколько кровавых капель. Из кабинета послышалось разрешение войти.
Дракула втащил заключенного и посадил на стул, защелкнув наручники, сам остался у двери. Дмитрий хлюпал носом, пытаясь остановить кровотечение, затравленно озирался по сторонам.
В кабинете, кроме самого Рябушева, находились еще Доктор Менгеле и Алексеева. Марина взглянула на него, смочила водой кусок ткани и скрутила пару жгутов, достав вату из шкафчика на стене.
Она подошла к юноше и отерла кровь.
– Запрокинь голову и посиди так, – велела женщина, вставляя ему в нос ватки.
– Ты меня не хочешь спросить, можно ли помогать этому человеку? – недовольно поинтересовался Геннадий.
Алексеева нетерпеливо дернула плечами и села на свое место.
– Мне неприятно видеть кровавые сопли, – холодно ответила она.
Дима внутренне сжался: Марина говорила искренне. Ей действительно было все равно, что дальше будет с ним.
– Ну-с, молодой человек, что вы нам скажете? – притворно-вежливо обратился к Дмитрию полковник, смерив усталым взглядом Геннадия и Алексееву. Было видно, что это не первая конфронтация ученого и женщины, и командиру решительно надоело разнимать их ссоры.
Юноша стиснул зубы и молчал, глядя в пол.
– Тебе задали вопрос, – прошипел Геннадий. – На меня смотри!
Его бывший ученик продолжал смотреть перед собой, впервые в жизни решившись ослушаться наставника.
– Плохо работаешь, Влад, – проворчал Рябушев. – Раньше тебе требовалось куда меньше времени, чтобы донести до бунтовщиков нужные мысли.
– Виноват, товарищ полковник! – отрапортовал Дракула. – Упорствует. Исправлюсь!
– Да не ты должен исправиться, а он, – вздохнул Андрей Сергеевич. Он знал, что у Влада с легкой руки Димы была кличка «дуболом». Так и есть. Отличный исполнитель, физически силен, послушен, но туповат. – Ладно, свободен. Подожди за дверью.
В кабинете было тихо. Дмитрий знал, что все выжидательно смотрят на него, но не мог заставить себя поднять голову.
– Так и будем молчать? – спросил Рябушев.
Юноша ответил не ему. Он обратился к Алексеевой:
– Простите меня, Марина Александровна. Я виноват перед вами и перед Женей.
– Мертвым ни к чему извинения, – неожиданно зло бросила женщина.
Дима вздрогнул, но продолжал смотреть на нее.
– Вы живы. Я прошу вашего прощения. Вы вправе не прощать меня.
– И не прощу. Посочувствую, возможно, чисто по-человечески, но не прощу.
– Ты просишь прощения только у Марины? – раздраженно перебил женщину Доктор Менгеле.
– Только у нее. Вас я по-прежнему считаю садистом и моральным уродом. И у Марины Александровны я прошу прощения только потому, что считаю себя таким же.
Геннадий вскочил, готовый наброситься на своего воспитанника, но полковник осадил его:
– Сядь! Если с ним не справился Влад, то пара синяков от психованного профессора его уже не переубедит!
Марина подошла к двери и попросила дежурившего за дверью часового на несколько минут вывести заключенного в коридор. Дима на мгновение задержался у двери, схватил женщину за руку, но часовой тотчас оттащил его.
– Я прошу вашего милосердия! – прошептал юноша, в его глазах стояли слезы.
Алексеева отступила на шаг назад, брезгливо отерла запястье, будто испачкавшись.
– Женя просил вашего милосердия. Твоего и Доктора Менгеле. Я просила помиловать моего бедного мальчика. Вы поступили так, как считали нужным, Евгений мертв. Разве ты достоин прощения? Едва ли. Ты мне отвратителен, – ее слова обжигали, словно пощечины.
По щеке Димы покатилась слеза.
– Вы правы. Я недостоин милосердия. Но все же прошу его.
Женщина отвернулась. Часовой вытолкал пленника за дверь, и в кабинете снова стало тихо.
Первым тишину решился нарушить полковник.
– Я не ожидал от тебя такого, – удивленно сказал он.
– А чего ты ожидал, Андрей? Что я прощу ему и Геннадию смерть Жени? Что я прощу тебе приказ выбросить его умирать на поверхность, как собаку? – Марина говорила тихо, но лучше бы она кричала.
– Мы уже говорили об этом, хватит! – одернул ее Рябушев. – Сейчас решается судьба Холодова. Гена, ты, конечно, жаждешь мести?
– Этот маленький паршивец запорол мой эксперимент! Сколько сил вложено в образование этого щенка, сколько средств! Алексеева, это ты надоумила его, что мы тут палачи и садисты? Если ты, я тебя рядом с ним закопаю! – Доктор Менгеле долго сдерживался, но сейчас его прорвало.
– Ничего вы мне не сделаете, – спокойно ответила Марина. – Впрочем, мне все равно. А с мальчишкой… Теряешь хватку, Андрей. Он слишком долго держится. Упорствует.
– И ты это осуждаешь? Ты?! – Рябушев смотрел на нее со смесью ужаса и восхищения.
– Ты сломал даже меня. И сотни человек до него. А на слабеньком, изнеженном Диме твоя машина по превращению людей в послушную биомассу застопорилась. Он перестал бояться, и поэтому вы теперь бессильны. Его раскаянье напоминает какое-то помешательство, мальчику кажется, что своими страданиями он может искупить вину. Оставь его в покое, и он накажет себя сам, – в голосе женщины не было ни тени сострадания.
– Я тебя недооценивал, – протянул полковник.
– Я тебя еще удивлю, – кивнула Марина, задумавшись о своем.
– Хватит! – Доктор Менгеле стукнул кулаком по столу, не желая успокаиваться. – Этот мерзавец должен быть наказан!
– Я уже сказала, он накажет себя сам. Вы даже не представляете, как человек может грызть себя – без возможности поделиться своими мыслями, без сочувствия и поддержки. Но вам нужен быстрый результат, не так ли? Чтобы Дима лично перед вами ползал на коленях и выпрашивал прощение, теша ваше самолюбие? Хорошо. Верните его на пару дней в прежние условия, дайте поесть и вымыться, залечите раны. А потом отправьте обратно в карцер. Мальчишка сломается.
Рябушев замер, так и не донеся до рта стакан с чаем, уставился на женщину.
– Ты ли это говоришь?! Да от тебя можно ожидать всего, чего угодно! Неужели ты так жаждешь мести?
– Я? Я уже ничего не хочу, мне все равно. Я всего лишь подсказала Геннадию Львовичу, как расправиться с отступником и предателем, разве не за этим вы меня вызвали? – устало ответила Алексеева.
– Гениально! – ухмыльнулся Доктор Менгеле. – Так и поступим. Эй, там, ведите его сюда!
Часовой вернул Диму в кабинет и снова скрылся за дверью. Заключенный выглядел жалко, его трясло, лицо опухло от слез.
– Не желаешь сказать что-нибудь еще напоследок? – поинтересовался ученый.
– Напоследок? – всхлипнул юноша. – Вы решили меня казнить?
– Нет, зачем же. Я тебя простил. Можешь возвращаться в свой кабинет, приступай к работе, – у Геннадия эта фраза получилась почти доброжелательной.
– Нет.
– Я не заставляю тебя проводить опыты над людьми. Сейчас помоешься, поешь, тебе нужно прийти в себя, тогда мы поговорим.
Дима попятился. Он слишком хорошо знал Доктора Менгеле, чтобы верить в его благие порывы.
– Не надо… Пожалуйста, не надо, я не хочу… – прошептал он почти в истерике.
Алексеева подошла к нему, подхватила под локоть.
– Идем. Перестань, ничего страшного с тобой не происходит, – она обернулась, кивнула полковнику и Геннадию и вывела заключенного из кабинета.
Они пошли по коридору без сопровождения часового, как равные, но женщина крепко держала его руку.
– Куда вы меня ведете? – ему было так страшно, что перехватывало дыхание.
– Пока что в душ, потом на обед.
– Марина Александровна, я прошу вас! – отчаянно вскрикнул пленник. – Умоляю вас!
– Что не так? – равнодушно спросила женщина. – Ты не хочешь вымыться и поесть? Ну?
– Хочу, – обессиленно выговорил Дима, позволяя увести себя по коридору. – Только знаю, что за эту миску похлебки мне придется слишком дорого заплатить.
Марина завела его в душ и присела на пол у двери, ожидая, пока юноша вымоется и переоденется.
Дмитрий стоял под теплыми струями, смывая кровь и грязь. Телу становилось тепло и хорошо, но это не радовало, внутри острыми когтями царапался страх. Что задумали Доктор Менгеле и Марина? Почему она, не желавшая простить, вдруг заговорила с ним по-человечески?
Мысли прояснялись, и Дима вдруг отчетливо осознал, что передышка временна. Учитель не простил его, даже не собирался. Он позволит ему вспомнить, как было раньше, а потом снова отберет, делая еще больнее, еще горше.
Юноша чувствовал, как решимость покидает его, растворяется под теплой водой. Прежняя уверенность в готовности к подвигам поколебалась и исчезла.
– Я хочу назад… Хочу обратно – в свой кабинет, к моим пробиркам, чтобы Дракула опять стал равным, а не надзирателем, хочу, чтобы на меня не косились, как на прокаженного, а смотрели с почтением и страхом… Своя шкура дороже, пусть все катится к чертям! Мне больно, больно! Проклятая совесть, за что?! – Дима хотел кричать, но шептал, чтобы его не слышали.
А внутренний голос не давал ему покоя, укорял, растравливал душевные раны.
Дмитрий переоделся в чистую, пахнущую свежим мылом одежду, с отвращением бросив в угол грязную, выпачканную в крови и нечистотах рубашку с номером 314. От его утренней готовности идти до конца не осталось и следа. Юноша чувствовал себя совершенно опустошенным, не было сил ни думать, ни хотеть чего-либо, только безумная усталость накатывала волнами.
– Готов? Пойдем, пообедаем вместе, поговорим, раз уж ты так этого хотел, – Алексеева поднялась с пола, снова взяла его за руку.
В кабинете пахло едой, трое суток голодавший Дима жадно набросился на свою дымящуюся порцию. Марина смотрела на него, чуть прищурившись, ее лицо не выражало ничего, застывшая маска. К своей миске она не притронулась.
– Это твои книги? Ты, похоже, очень начитанный юноша, – женщина не смотрела на него, оглядываясь вокруг.
Молодой ученый отставил пустую миску. Ему было настолько же хорошо физически, насколько плохо морально. Этот мучительный диссонанс тревожил, пугал.
– Я прочитал их все. А толку?
Алексеева взяла с полки томик Мориса Дрюона, первую часть цикла «Проклятые короли».
– «Железный король»… Хорошая книга. Я любила ее в юности, перечитала несколько раз. Глядя на тебя, я еще раз убеждаюсь, что бытие определяет сознание. Ты приобщился к величайшим произведениями мировой литературы, прочитал их, но все равно стал таким, каким стал. Забавно, что именно эта книга первой попалась мне на глаза. Ты помнишь, что стало с теми, кто мучил невинных?
– Они все умерли…
Женщина пролистала несколько страниц.
– Меня всегда до глубины души трогала именно та часть, в которой пытают и казнят великого магистра тамплиеров. Решил повторить его подвиг и настаивать на своем?
– Зачем вы так, Марина Александровна? Я искренне раскаиваюсь… – грустно сказал Дмитрий.
– А я так же искренне тебя не прощаю. Ты поступаешь благородно, не спорю, но мне как-то все равно. Ты поел? Идем, я отведу тебя в медпункт, тебе окажут первую помощь.
Алексеева сидела на стуле, глядя, как санитарка замазывает мазью порезы и ожоги на теле узника.
– В лучших традициях средневековья, – будто сама себе, сказала она и обратилась к Диме: – И каково тебе – побывать в роли жертвы?
– Не надо…
Юноша передернулся, вспоминая, как его мучил Дракула. Вспомнил, как сорвал голос, заходясь в крике, не слыша самого себя от боли. С внезапной ясностью осознал, что повторения этого кошмара он не выдержит и будет готов отказаться от каких угодно слов и признать что угодно, лишь бы никогда больше не испытать такого.
– Отправляйся в постель и попробуй выспаться, – Марина вывела его из медпункта в коридор.
– Вам совсем не жаль меня? – вдруг спросил он. – Было очень больно.
– Пожалуй, в глубине души, конечно, жаль. Как и любому человеку, кто способен испытывать хоть какие-то чувства. А тебе было не жаль тех, кому ты причинял такую же боль? Ты не испытывал если не угрызения совести, то хотя бы сочувствие? – в голосе Алексеевой впервые за этот день проскользнуло что-то человеческое. Дима не ответил, и она продолжила: – Радиация и пластохинон сделали из человека чудовище. Ты и Доктор Менгеле сделали из чудовища вновь человека, но, занятые вашими антигуманными экспериментами, вы забыли сделать людей из самих себя.
Дмитрий хотел что-то сказать, но Марина не позволила.
– Не надо оправдываться передо мной, я все равно не смогу тебя простить, Женя был мне слишком дорог. Иди и подумай о своей судьбе – кто ты и зачем еще существуешь.

* * *

Дима лежал в постели, укрытый теплым одеялом, впервые за много дней сытый и чистый, и тихо плакал, понимая, что завтра он вернется в темный карцер, будет спать на холодном полу, избитый, униженный.
Изощренную же пытку придумал Доктор Менгеле! Дать надежду – и снова отобрать. Показать, как может быть.
Учитель пытается выбить из бывшего воспитанника раскаянье. Всего на одну ночь вернуть его в комфортные условия, а потом обратно, к страданиям и пыткам. И от этого становилось еще больнее.
Недаром они читали одно и то же. Дима глотал горькие слезы, вспоминая книгу, которую невзначай подсунул ему Геннадий. Марина сегодня взяла с полки «Проклятых королей» Дрюона, и несчастный вспомнил еще об одной книге про тамплиеров.
В ней рассказывалось о процессе над отступниками, который проходил в далеком четырнадцатом веке. Палачи того времени знали толк в пытках.
Магистр тамплиеров, Жак де Моле, мучился несколько лет в страшных темницах французского короля Филиппа. Королевские мастера заплечных дел (тогда юному Диме это название показалось очень забавным) долго терзали великого магистра, а потом дали ему несколько дней передышки, чистую постель, сытную еду. После этого они подвесили несчастного мученика на дыбе, и де Моле сдался, признался во всех грехах. Конечно, он отказался от своих слов спустя несколько дней, но это не меняло дела.
Дмитрий утирал лицо руками, не в силах успокоиться, он знал, что завтра разделит судьбу знаменитого тамплиера. В кровати было так уютно, от простыни пахло хозяйственным мылом, и юноше была невыносима мысль о том, что утром это кончится.
Доктор Менгеле был изощренным садистом. В искусстве ломать людей ему не было равных.
– Я сильнее великого магистра. Сильнее. Я не сдамся. Правда на моей стороне, – отчаянно шептал юноша, давясь рыданиями.
Правда на его стороне, но от этого не становилось легче. После многих мучительных ночей эта передышка была издевательством, наполняла болью невозвратной утраты. Зачем, ради чего? Ради успокоения совести? Слабое объяснение.
«Почему я? Зачем я отрекся, почему оказался здесь?»
А совесть отвечала тихо и разумно: ты должен был так поступить.
Долг или жизнь? Вопрос, достойный Шекспира. Только от этого не становилось легче.
Юноша поднялся с кровати. Идти – так до конца. Он позвал конвоира и потребовал отвести его к Геннадию.
Ученый отвлекся от пробирок, поднял недовольный взгляд на вошедших в кабинет.
– Верните меня в карцер! – голос Дмитрия прозвучал неубедительно и жалко.
– Совсем дурак? – Доктор Менгеле удивленно вскинул брови.
– Верните меня в карцер! – громче повторил опальный ученик, боясь собственной слабости.
– С чего бы? Тебе не понравились чистая постель и сытный ужин? – протянул Геннадий, в упор глядя на своего пленника.
– Верните меня в карцер! – всхлипнул Дима и заплакал. Он стыдился самого себя, но не мог остановить слезы, катящиеся по лицу.
Так нужно. Никаких ложных надежд и иллюзий. Пусть будет больно, пусть страшно, по крайней мере, так понятнее.
«Надежда – худшее из зол, она продлевает страдания», – вспомнил юноша Ницше. Ему было бы забавно узнать, что через несколько дней Марина будет вспоминать эту же фразу знаменитого философа.
– Я задал вопрос. Тебе не понравились чистая постель и сытный ужин? – повторил Геннадий.
Дима не смог посмотреть ему в глаза.
– Понравились, – безнадежно ответил он.
– Так в чем дело?
– Не мучайте меня… – отчаянно проговорил несчастный.
– Ты считаешь мучением свою прежнюю жизнь? Не смей молчать, отвечай!
– Будет больно возвращаться обратно.
– Cujusvis hominis est errare; nullius, nisi insipientis in errore perseverare, – назидательно произнес учитель.
Дмитрий вскинул голову, услышав знакомую латынь.
– Я не ошибаюсь, – медленно выговорил он. – Но в одном вы правы, я глупец. Слишком многое пришлось потерять, осознавая собственные грехи.
В груди его мучительной волной кипели обида и горечь.
– Грехи? Я не этому учил тебя.
– И за это я вас проклинаю, – прошептал юноша, собрав остатки мужества.
Доктор Менгеле недовольно взглянул на своего ученика.
– Я думал, что воспитываю разумного человека. Нет, увы, все эти годы я вкладывал силы в идиота. Отведи его в карцер, раз он так этого желает. Можешь его выпороть. Если сам захочешь, – обратился ученый к конвоиру.
В глазах солдата была злая радость. Дмитрий был уверен, что тот с удовольствием изобьет его. Не из желания мести, с этим парнем они виделись лишь на обедах. Только по праву силы. Потому что может. Полковник Рябушев и Геннадий Львович воспитывали садистов, не жалея сил.
Юноша опустил голову и вышел из кабинета, глядя в пол. В одном его учитель не ошибся – сейчас пленнику действительно хотелось умереть.

* * *

Ему выплеснули в лицо стакан воды, несчастный закашлялся и пришел в себя, перед глазами было черно. Диме казалось, что он ослеп.
– Я больше не могу! – прохрипел он в пространство. – Умоляю! Умоляю…
Раскаленная полоска железа так и не коснулась его изувеченного тела, оставив ощущение нестерпимого жара.
– Ты готов просить прощения?
– Готов, пожалуйста, все, что угодно…
И снова темнота и тишина.
Дмитрий очнулся в кабинете Доктора Менгеле. Ученый сидел за столом, внимательно глядя на заключенного. Юноша приподнял голову, хотел встать, но не смог, так и остался лежать на полу, униженно глядя снизу вверх.
– Простите меня… Я сделаю все, что вы прикажете. Пожалуйста, я не могу больше, мне больно! – застонал несчастный.
– Первые мудрые слова за минувшую неделю. Ты упорствовал в своих ошибках слишком долго и не заслужил прощения, – отрезал Геннадий.
Дима опустил голову на холодный бетон и тихо заплакал.
– Пожалуйста… Прошу вас… Прошу вас… – шептал он, жалкий и сломленный.
– Хорошо, – наконец, процедил его наставник. – Уведите его в серый зал, пусть каждый, кого он обидел, плюнет ему в лицо. Потом я решу, что делать с ним дальше.
Конвоир приковал пленника наручниками на этаже полусвободных людей и ушел. Впервые в сером зале остались только его жители, по приказу Доктора Менгеле их часовые удалились, фактически дав этим людям право на самосуд.
Дмитрий видел, как его окружают те, кого он никогда не считал за людей. Послышались оскорбления в его адрес, кто-то бросил в него миской с недоеденной похлебкой.
«Это конец. Они растерзают меня. Пусть так. Только не в лапы к Дракуле…» – отрешенно подумал несчастный, закрывая глаза, чтобы не видеть озлобленных и жаждущих мести лиц.
Его били ногами, сыпали проклятиями, припоминая ему все, что он заставил их пережить.
– Оставьте его! – знакомый голос отразился эхом под сводами зала.
Пленник открыл глаза. Рядом с ним стоял Дмитрий, его тезка, которому он сам когда-то подписал приговор.
– Хватит, ребята. Вас мало били? Прекратите, мы не звери, мы – люди. Вы видите, он и так получил сполна! – громко сказал молодой человек, закрывая его от разъяренной толпы.
– Митя… Не нужно, я заслужил, пускай… – выговорил Дмитрий.
– Да хватит уже, перестань, – устало ответил бывший товарищ. – Ты, конечно, редкостная тварь, но лежачего не бьют.
– Я изнасиловал Алену, отдал ее на растерзание Доктору Менгеле. Отойди. Я недостоин твоей помощи!
– Что было, то было. Я – не ты, поэтому не позволю добивать человека, который не может сопротивляться.
«Я – не ты…». Слова тезки больно резанули искалеченную душу молодого ученого. Он – не Митя, он бы добил. Так и случалось, когда ученик Геннадия был всесилен.
– Я приказал отправить тебя в лабораторию. Если бы не Рябушев, ты бы умер страшной смертью… – всхлипнул Дима, испытывая бесконечное раскаянье.
– Урод! Сволочь! – послышались из толпы выкрики.
– Хватит! Если вы сейчас наброситесь на него, то чем вы лучше Гены и полковника? – Митя повысил голос, перекрикивая рассерженный гул. – Мы здесь мучаемся по вине Рябушева и Доктора Менгеле! Он – тоже их враг! Мы все заодно, поэтому не смейте его трогать!
– Палач! Убийца! – жители серого зала надвигались неумолимой лавиной.
– Оставь меня… Пусть, пусть… – пленнику хотелось крикнуть, но получалось лишь шептать.
– Я – не ты, – повторил Дмитрий, закатывая рукава, готовый драться.
Молодой ученый хотел спорить с ним, каяться, но силы его покинули, и он снова потерял сознание.
Дима на короткие минуты приходил в себя, выныривая из тяжелого, полного боли забытья, и снова проваливался в темноту. Вокруг ходили люди, бункер жил своей привычной жизнью, но к нему никто не подходил, обитатели серого зала отворачивались, отводили глаза.
– Его убили! Убили! Из-за тебя, все из-за тебя! – отчаянный женский крик эхом отразился от сводов убежища.
Рядом с пленником билась в истерике девушка. Юноша приподнялся на локте, с трудом разлепил спекшиеся губы.
– Что случилось? – прошептал он.
Она посмотрела на него с невыносимой ненавистью.
– Диму убили! Он вступился за тебя! Его убили! – ее лицо было мокрым от слез – красное, некрасивое.
Юноша протянул к ней руку, еще не до конца очнувшись от черного полубреда, девушка ударила его, бросилась с кулаками, царапалась.
Он не сопротивлялся, постепенно начиная осознавать происходящее. Диму убили из-за него. Кто-то донес о происходящем в сером зале, а Доктор Менгеле, очевидно, решил расправиться со случайным защитником своей жертвы.
– Хватит! – в зале стало тихо, бьющуюся в истерике девушку оттащили прочь.
Алексеева остановилась рядом с заключенным, обвела глазами замерших в ожидании людей.
– Марина, почему? За что с ним так? – простонал Дмитрий, пытаясь вытереть расцарапанное лицо о рукав грязной серой рубашки.
Женщина бросила на него равнодушный взгляд, но в ее глазах читалось что-то непонятное, волнующее, тревожное. То ли тоска, то ли сочувствие, то ли признание собственного бессилия, но ясно было одно: ей не наплевать на судьбу двоих – убитого и замученного.
– Геннадий Львович требовал забить твоего защитника до смерти. Рябушев отдал приказ расстрелять, парень не мучился, – ответила Марина и обратилась к остальным: – Доктор Менгеле прикажет казнить каждого, кто протянет руку помощи его пленнику. Имейте это в виду.
Люди отворачивались от Димы, как от прокаженного. Можно ли было придумать наказание страшнее? Алексеева еще раз огляделась вокруг, добавила тихо:
– Лучше бы вы все вместе помогли этому страдальцу. Тогда я бы продолжала верить в человечество. Увы, все обречены. Пора заканчивать с этим…
Но юноша услышал.

* * *

Следующие сутки прошли в мучительном бреду, Дмитрию постоянно казалось, что его кто-то зовет. Он поднимал голову, разлеплял воспаленные веки и оглядывался вокруг. Нет, померещилось, он никому не нужен. На него смотрели с омерзением, в глазах проходящих мимо людей читалось: «Так тебе и надо!» Пожалуй, столько врагов в этом бункере, кроме своего несчастного воспитанника, нажил только Доктор Менгеле.
Заключенного мучил горький стыд – и за свои дела, и за то, в каком виде он представал сейчас перед теми, кого раньше не боялся и не уважал. Грязный, перепачканный рвотой и нечистотами, он был мерзок сам себе до такой степени, что ему хотелось умереть. Но в то же время, юноше было все равно. Короткая передышка, без пыток, дающая возможность немного поспать, становилась настоящим счастьем. Что дальше? Ему не хотелось ни думать, ни знать.
«Они все были куда мудрее нас, нашими руками загнанные в нечеловеческие условия. Умели ценить сегодня, пока мы творили дикие вещи в погоне за светлым завтра. Как поздно… Слишком поздно…» – обрывками мыслей в голове крутилось прозрение.
Доктор Менгеле учил, что истинно разумный человек не гонится за сиюминутными удовольствиями, ему не нужны жалость и любовь, они мешают науке, мешают общему делу выживания. Даже то светлое чувство к Алене было слишком рационально, и все равно в этой игре одержал победу Геннадий Львович. Дима вдруг особенно остро и ясно осознал: его учитель знал и про девушку. Он всегда все знал… Как и с соперником Дракулой, учитель понимал, что Алена не ответит взаимностью его ученику, он стравил их троих и наблюдал, кто из них перешагнет черту, кто потеряет остатки человеческого и в погоне за собственным эгоизмом растопчет остальных. И не ошибся.
– Он знал, он все знал… – шептал Дима, ощущая на губах соленый привкус слез. – Я ненавижу вас, учитель…
Потом он снова спал, и ему снились яркие и очень страшные сны.
– …Вынесли приговор. Изменник станет частью эксперимента, направленного на изучение свойств спор грибов, которые стали настоящим бичом нашего города. Дмитрию Холодову будет введен экспериментальный препарат. Решение трибунала окончательное и обжалованию не подлежит.
Это не сон. Диме показалось, что он летит в пропасть. Это не сон! Доктор Менгеле приговорил его к казни, страшной, мучительной казни. Опальный ученый отчетливо увидел перед внутренним взором совершенно безумный взгляд Жени, перекошенное от невообразимых страданий лицо. Сейчас учитель сделает с ним то же самое.
– Не надо! – он крикнул и не узнал собственного голоса. Дернулся, пытаясь подняться, и упал на пол, забился, заметался.
Сознание вспышками улавливало отдельные картинки. Геннадий Львович в чистом белом халате что-то приказывает часовому, его лицо бесстрастно, он даже не взглянул на своего бывшего воспитанника.
Рябушев смотрит, скрестив руки на груди, но не вмешивается. Алексеева – уставшая, печальная, в глазах впервые за несколько дней – неподдельное сочувствие. Но и она не сказала ни слова в защиту приговоренного.
Лица, лица… Злая радость, у кого-то – такое же холодное равнодушие. Никто не подаст руки осужденному изменнику. Никто не рискнет оспорить жестокий приговор. Жертвовать собственной жизнью ради того, кто через эти жизни переступал без тени раскаянья? Глупо надеяться на снисхождение.
– Пожалуйста, милосердия, я прошу, умоляю! – кричал Дмитрий, когда конвоиры поднимали его на ноги. Никто не ответил ему.
– Приговор будет приведен в исполнение после завершения операции «Теплоцентраль»! – Доктор Менгеле наконец посмотрел на своего ученика и презрительно поджал губы.
– Я прошу расстрела! Пожалуйста… Андрей Сергеевич! Умоляю вас! – голос заключенного сорвался на визг, ноги не держали беднягу, он повис на руках часовых. – Марина Александровна! Пожалуйста, помогите мне! Не хочу… не хочу…
Осужденного уводили прочь, рыдающего, жалкого, а он все шептал в безумной надежде на чудо:
– Прошу… пожалуйста, расстреляйте меня… Не хочу… Не надо…
Алексеева не выдержала.
– Перед экспериментом ему необходимо оказать помощь! – резко заявила она.
– Зачем? Он все равно умрет, – бросил Доктор Менгеле через плечо настолько равнодушно, что Марине вдруг стало почти физически больно.
– Вы хотите мести? Так он не доживет, если сейчас не привести его в чувство. Пока будет завершена операция «Теплоцентраль», пока там решатся все вопросы, раньше третьего января вряд ли вам будет дело до несчастного ученика, а сегодня – двадцать девятое декабря. Как вы думаете, через пять дней он останется в живых и будет пригоден для эксперимента? – женщина старалась, чтобы ее голос звучал как можно более бесстрастно.
Рябушев с неудовольствием оглянулся на нее.
– Ты все же решила замучить этого мальчишку окончательно? Снова накормить, залечить раны и отдать на расправу в лаборатории? Не слишком ли жестоко? Дайте ему уже сдохнуть, он выстрадал! – нахмурился Андрей Сергеевич.
Алексеева встретилась с ним взглядом. «Бона менте, товарищ полковник. Не зарекайтесь, ох, не зарекайтесь, за эти несколько дней слишком многое изменится…» – хотелось ей сказать.
– Геннадий Львович, решение за вами, – она отвернулась от Рябушева и обратилась к ученому.
– Пожалуй, ты права. Займись, – на ходу бросил ей Доктор Менгеле и поторопился в лабораторию.
Алексеева догнала конвоиров, ощущая на себе пристальный взгляд полковника.
– Марина Александровна… Помогите мне… – выговорил Дмитрий, увидев ее рядом.
– Никто не знает, что будет завтра. Может, моя помощь тебе не потребуется, – спокойно ответила женщина, и от этой фразы юноше стало еще страшнее. – Заключенного вымыть, перевязать – и в карцер до распоряжений.
– Помилуйте… помилуйте… – как заведенный шептал несчастный. У него не было сил кричать.
Дальше… все смешалось в круговерть между явью и забытьем. Холодные струи воды. Жгучая боль от какой-то едко пахнущей мази. Безвкусная похлебка, которую его заставили проглотить под пристальным наблюдением конвоиров. Темный туннель, несколько километров, каждая лампа освещения врезалась в сознание мучительной вспышкой. Снова карцер, но уже другой, снова кошмары и видения. Проясняющееся на короткие минуты сознание – и вновь беспросветный мрак. Нашитый на форме заключенного белый номер «триста четырнадцать» – как приговор, безжалостный, беспощадный. Бесконечный страх неизвестности – когда за ним придут, чтобы вести на долгую казнь? Отчаянье, перемешанное с раскаяньем и липким ужасом. А потом… оглушительный грохот, раскаленная огненная волна, уничтожающая все на своем пути, хлынувшая из носа и ушей кровь. И тишина…

Глава 6
Алевтина

Январь 2034  
Дмитрий впервые за свой долгий рассказ решился поднять голову и посмотреть вокруг. В зале стояла напряженная тишина, люди, приютившие его, замерли в удивлении, молчали, осмысливая услышанное.
– Это все, что я могу рассказать. Можете считать исповедью. Дальше – решайте сами, готовы ли вы подать руку такому человеку, как я. Если плюнете в лицо – я пойму. Сам поступил бы точно так же, – тихо сказал юноша, ощущая бесконечную усталость.
Ему хотелось только спать, тело ныло, в висках разливалась назойливая, тугая боль.
Бугай нарушил молчание первым.
– Тьху, мать… Ну, ты даешь. Про такое только кино снимать, – задумчиво пробасил он. – Что было, то прошло. Господь велел прощать раскаявшихся грешников. Ну что, народ, принимаем найденыша? Не на улицу ж его выкидывать.
– А я бы выкинул, – ответил мужчина в бандане с черепами. – Ты забыл, что ли, как мы в Мытищах нарвались на засаду, наших тогда двоих повязали и увели, Леху и Кирилла, мы сами еле свалили. Если он не брешет, то наши ребята у него в лаборатории замучены, а мы ему и кров, и стол? Нет, я против, на хрен его отсюда, я с таким уродом в одном поле срать не сяду.
Дима побледнел, сжался, внутренне соглашаясь с жестоким приговором. Заслужил. Еще как заслужил.
– Ну, Сан Саныч, так разве можно? – беззлобно укорил товарища Бугай. – Он за свои грехи поплатился, да еще как. Мы ж не звери, чтобы замученного на мороз гнать.
– А он лучше поступал?! – взвился Сан Саныч. – Борис, они со своим этим доктором, как его, наших мучили, увечили, пока он не расплатится, на нем живого места не должно быть!
– А на нем и нет, – подала голос сидящая в углу молодая девушка. Она смотрела на гостя со слезами на глазах, сочувствуя его мучениям.
Она поднялась со своего места, и Дима заметил, что его защитница глубоко беременна, огромный живот выпирал из-под замызганной футболки.
Девушка встала рядом с ним, положила руку на плечо – нежную, почти невесомую.
– Я – за него. Он выстрадал прощение. За одно и то же преступление не наказывают дважды, так даже в законе когда-то было написано. Прошлое – в прошлом. Сейчас он – наш гость. Борис Борисыч, вы со мной?
– Согласен. Я за то, чтобы он остался, – Бугай подошел к ним.
– Алевтина, кошка ты драная! – зарычал Сан Саныч. – Ты против моего слова идешь?
– За кошку драную ответишь, – спокойно сказала девушка. – Я тебе не вещь, что хочу, то и говорю. Ты мне не муж, не брат, сиди и не вякай.
Дима удивленно смотрел на этих двоих. Такой стиль общения в бункере военных был не принят даже в сером зале – грубый, жесткий, но в то же время не злой.
– Я тебе ребенка сделал!
– Это еще бабка надвое сказала, – усмехнулась Алевтина. – От кого нагуляла, сама не знаю, может, вон, Васятка папой будет.
– Что-о-о?! – Сан Саныч вскочил со своего места. Вася скромно потупился, видимо, девушка была недалека от истины.
– А ну, ша! Сотый раз одно и то же! Алька, ты пузом не тычь тут, нагуляла – помалкивай в тряпочку. А ты, Саныч, прекрати ее задирать, она тебе сколько повторяла, что ты ей не сдался? Кто еще что скажет про нашего найденыша? – прервал перебранку Бугай.
С места почти одновременно встали Галя и Лена, переглянулись, подошли к незваному гостю.
– Я за то, чтобы он остался. Сама в науку не пошла, не успела, так хоть у него поучусь на старости лет. Не он один такой, кто на людях опыты ставил, всю жизнь так делали. Не оправдываю, конечно, но на улицу выгнать не дам, – Леночка встретилась с Димой взглядом, в ее глазах было понимание. Галя осталась рядом с ней.
– Бабы… Жалостливые, не могу, – недовольно протянул полный мужчина с бритой головой. – Ну, заморыш, будем знакомы, я – Денис. Не скажу, что прямо сильно хочу тебя здесь видеть после твоих рассказов, но как ты про пытки заговорил, аж мурашки по коже. Оставайся.
Васятка тоже поднялся с места и встал рядом. Старуха с мутным взглядом проскрипела со своего места:
– Еще пригодится. Он знает то, чего не знаем мы.
– Баба Шура, ты это о чем? – удивился Борис Борисыч.
– Да вы, видно, только про жертвы да пытки услышали, а про самое главное забыли. Повтори-ка, дружочек, что ты там про грибы говорил? – попросила старуха.
– До Катастрофы в лесах Подмосковья расплодился грибок, он назывался Ритисма Ацеринум. Учитель рассказывал, что раньше эта гадость выглядела как черные пятна на листьях, будто прожженные сигаретой. Зараза поражала клены, но для человека была безвредной. Потом под воздействием радиации гриб мутировал и стал очень опасным для людей. У его спор – огромная проникающая способность, малейшая трещинка в резине химзащиты – и все, конец. Моментальная передозировка, как от сильнейшего наркотика, галлюцинации и смерть. Бункер Метровагонмаш в Мытищах был ближе всего к лесу, не спасли ни фильтры, ни стены. Мы успели вывести оттуда почти все население, и сейчас убежище непригодно для жизни. Малое количество этих спор мы с учителем использовали как сильный транквилизатор, оно же пошло в те самые «капли берсерка», вопрос в концентрации. Передозировка… Я рассказывал, что произошло с Женей. Больше повторять не могу, мне слишком стыдно за это. В вашем лесу мы с Борисом и Михаилом Ефремовичем столкнулись с этими грибами. Их там огромное количество. Если мои догадки верны, вашему убежищу грозит страшная беда. Пока что я не возьмусь утверждать, не имею данных. Но готов оказать содействие и любую посильную помощь.
Дмитрий устало откинулся на спинку стула. Длинный рассказ его окончательно вымотал, лоб покрылся испариной, в глазах потемнело.
– Эй-эй, ты чего? – Бугай успел подхватить юношу, когда тот начал заваливаться набок.
– Плохо… Совсем… – заплетающимся языком выговорил парень.
– Ладно, мы тут посовещаемся немного, а ты ложись, – распорядился командир. – Леночка, Аля, проводите гостя и возвращайтесь.
Женщины помогли Диме подняться и увели, поддерживая с двух сторон под руки. Они уложили его на грязный матрас, Лена укрыла его одеялом, парня трясло в ознобе.
– Останьтесь, пожалуйста… – жалобно попросил гость.
– Лен, иди, я посижу, – Аля тяжело опустилась на пол, поджала под себя ноги.
– Алевтина, вы очень добрая, – Дима попытался приподняться на локте, когда Елена скрылась за дверью. – Ой… Как больно.
– Можно? – девушка протянула руку.
Она осторожно сняла с него рубашку, он не сопротивлялся. В свете лучинки Аля с ужасом рассматривала страшные отметины, полузажившие ожоги и свежие шрамы. Она вдруг обняла его, прижала к себе. Дима, ошарашенный этим внезапным порывом, коснулся ее плеч, испытывая бурю эмоций.
– Мне так тебя жалко… – прошептала Алевтина.
Юноша отстранил ее, посмотрел в глаза. Какая же она красивая! Чуть расплывшееся из-за беременности лицо не потеряло привлекательности, карие глаза, волнистые волосы – даже грязные, они выглядели неплохо. Она кого-то неуловимо напоминала, очень близкого и знакомого, но кого?
– Не жалей меня. Я погубил слишком много невинных жизней и не заслужил доброго отношения к себе.
– Я сама решу, кого мне жалеть, – с улыбкой ответила она. – Прошлое – в прошлом. Сейчас тебе нужны тепло и забота.
Девушка снова обняла его, он прижался щекой к ее плечу. Внутри горячей волной разливались странные, смешанные чувства. Благодарность, нежность к этой девушке, которая первой встала на защиту преступника, жгучий стыд и желание исправиться. Судьба дала ему шанс. Сейчас нужно встать на ноги и попытаться помочь этим людям в меру своих сил.
– Бедненький. Тяжко тебе пришлось, – Алевтина гладила его по волосам.
И его прорвало. Невысказанные мысли, страдания последних дней хлынули потоком вместе со слезами, юноше казалось, если он сейчас не выплеснет все, что наболело внутри, он сойдет с ума.
– Он… мучил… Мучил меня… – Дима заикался, пытаясь уместить в одну фразу то, что было у него на душе. – Нагревал металлическую линейку над керосинкой и прикладывал… Ко мне… Мне так больно было, так страшно… Он требовал раскаяться, а я не могу! Не могу, нельзя возвращаться обратно, там зло, там все неправильно! Он унижал меня, плевал в лицо, не отпускал по нужде, заставлял ложиться там же, где… Он смеялся… Смеялся над моим бессилием, я умолял его прекратить, его это забавляло.
Девушка прижимала его к себе, баюкала, а он трясся всем телом и плакал, плакал, плакал.
– Тише, тише. Все закончилось. Тебя никто не обидит, все заживет, все пройдет, – шептала она ему на ухо.
Наконец рыдания иссякли, Дима обессиленно уронил голову ей на плечо и затих.
– Меня никто никогда не жалел и не любил. Это так странно… – сказал он.
– Каждый человек нуждается в любви и сострадании. Кем бы он ни был. Для преступников всегда существовала исповедь, там никто не осудит, а Бог простит. Я никогда не стану напоминать тебе о прошлом, впереди много всего хорошего, все пройдет, – повторила Аля.
– Ты – святая…
– Нет, я – грешница. Мне бы тоже руки не подали. В приличном обществе.
– А здесь?
– А здесь вертеп и бедлам. Ты сам все видел. Тяжело тебе? После того, как ты жил раньше?
– У тебя правильная речь. Ты ведь родилась не здесь, верно? – внезапно понял Дмитрий.
– Верно. Я не хочу вспоминать свое прошлое, – вдруг погрустнела Алевтина. – Когда-нибудь я расскажу тебе, но не сегодня. Послушай…
Она вдруг осеклась и замялась, не зная, как сказать. Помолчала, собираясь с мыслями.
– Мне всегда нужен был единомышленник, – наконец, заговорила она. – Это убежище скоро совсем развалится, все на ладан дышит, не знаю, как оно еще не рухнуло к чертовой матери. Ты можешь нам помочь. С этими грибами, Ритисмой Ацеринум, очень неплохая мысль. Убеди Бугая, что нам нужно уходить отсюда.
– Если это так, я скажу ему об этом.
– Да даже если не так! – слишком горячо и поспешно воскликнула девушка. – Давай сбежим вместе, в конце концов, в большое метро, в другую жизнь.
– Подожди! Я едва стою на ногах, ты беременна, какой побег? Зачем? Что у вас здесь творится? Я совсем не соображаю после всего, что произошло, – Диме вдруг стало не по себе от напора Али.
– Мне скоро рожать, ты поправишься, встанешь на ноги.
– А ребенок?
– Ненавижу его заранее! – резко вскрикнула Алевтина, ее лицо исказилось гневом. – Меня всем бункером несколько лет насиловали, и вот тут такое… Я даже не знаю, кто так отличился, все постарались. Ненавижу! Мужланы, животные!
Теперь уже Диме пришлось утешать девушку. Как она за несколько минут до этого, он прижал ее к себе и погладил по спине. Ее грудь вздымалась от тяжелого дыхания, плечи вздрагивали.
– Алевтина, давай начистоту. Ты ведь и без меня задумала побег? Почему ты решила мне довериться? – тихо спросил юноша.
– Ты такой же, как я. Тебе так же мерзко в этой грязи и вони. Я видела остатки того прекрасного мира, который построили в бункерах, где были еда, вода и электричество. Там, откуда я родом, все же оставалось какое-то понятие культуры, мы читали книги, пели песни. А здесь… Средневековье, мрак! Деревенские гопники! Я им благодарна, меня выходили, отогрели, на два года этот жуткий подвал стал мне домом, но я не привыкла, так и не смирилась. И ты не привыкнешь.
– Человеческая психика адаптируется к любым условиям, – устало заметил Дима. – Мне ли этого не знать после стольких лет экспериментов. Наши пленники на нижнем ярусе бункера годами жили хуже этих людей. Да, чуть более чисто и сытно, мы боялись эпидемии и все же берегли рабочую силу, но в таком унижении, что этим людям не снилось. Но они жили. Много лет. Не сходили с ума, хотя не имели ни имен, ни собственной личности, только номера. Но даже эти несчастные умели улыбаться. Защитные механизмы психики способны выдержать очень многое.
– Ты сам рехнешься в этих казематах, – жестко одернула его Алевтина. – Ты – ученый, я знала таких людей, как ты. Оставшись без возможностей развития, они либо спиваются, либо теряют рассудок. Ты никогда не выживешь здесь. Ты нужен обществу. Нужен выжившим. Продолжи эксперименты, пусть другими методами, пусть не с людьми, хоть на крысах! Бежим отсюда, я сведу тебя с нужными людьми, ты вернешься к науке. Цивилизация должна жить!
Дмитрий побледнел, отшатнулся.
– Ты говоришь, как Доктор Менгеле… Он тоже верил в цивилизацию, и чем это кончилось? Я не вернусь, я отрекся, перенес пытки из-за этого отречения! Уйди! Уйди, Алевтина, оставь меня одного, прошу тебя! Мне больно! – умолял он шепотом, постепенно срываясь на крик.
Юноша упал лицом в грязный матрас и всхлипывал, его опять затрясло.
– Мы вернемся к этому разговору. Я верю в тебя, – шепнула Алевтина и вышла прочь.
Дима сидел в темноте и смотрел в стену, пытаясь собрать ускользающие мысли. Среди всего, сказанного им и жителями этого убежища, что-то казалось ему очень важным. Разговор с Алевтиной, хоть и очень болезненный для бывшего ученого, имел особый смысл, девушка была права. Не в том, что нужно вернуться к бесчеловечным опытам, но в том, что он должен помочь. Что-то очень важное. Но что? Обрывки фраз крутились в голове и никак не хотели складываться воедино.
– Грибы. Побег. Метровагонмаш, – вслух проговаривал юноша тревожащие слова. В сознании вспыхнул последний разговор с его наставником, еще на равных, когда не были еще сказаны роковые слова отречения.
Споры грибов имеют определенную цикличность в своем появлении. В моменты затишья они не опасны, их можно спокойно собирать с коры деревьев, именно так им удалось получить необходимое вещество. Геннадий Львович ставил задачу высчитать, как работает этот механизм, когда начинается и завершается цикл, сколько длится, от чего зависит. Дмитрию не удалось посчитать фазы, слишком мало данных удалось собрать. Сейчас ему казалось, что он стоит на пороге важнейшей разгадки.
Молодой ученый поднялся. Голова сразу же закружилась, но через несколько минут Дима нашел в себе достаточно сил, чтобы выйти в общий зал.
На него обернулись сразу все жители убежища, и ему опять стало не по себе от такого пристального внимания.
– Мне нужно что-то, чем можно писать. Нужно сделать расчет, это важно, – он пытался говорить как можно спокойнее, но голос дрожал от волнения.
– Ну, вон лучину потуши и на стене пиши, – пожал плечами Бугай, явно удивленный просьбой.
Дима задул огонек на тонкой деревянной палочке и бросился к стене. Он торопливо вырисовывал даты на осыпающейся штукатурке, прямо под цепочкой матерных слов и картинок похабного содержания, нацарапанных местными аборигенами.
Цифры складывались в формулы, юноша спешил, пытаясь уловить все, пока в сознании с поразительной ясностью вспыхивали его собственные записи в научных дневниках.
Он расставил несколько точек, обозначив их буквами, вокруг них расчертил области, затирал рукавом собственные ошибки и начинал заново.
На него смотрели, как на сумасшедшего, но не мешали. Алевтина подошла и встала у него за спиной, прищурилась, разглядывая импровизированную карту. Девушка задумчиво потерла виски, на несколько секунд закрыла глаза, будто вспоминая, и что-то зашептала Диме на ухо.
Молодой ученый замер на мгновение, осмысляя, покусал кончик пальца. Шепотом выругался. Нарисовал еще несколько областей вокруг крестика с буквой «Н».
– Еще ученый называется. Дай сюда! – фыркнула Алевтина и отобрала у него лучинку. Добавила несколько пометок.
– Ты уверена? Больше полугода прошло, – Дмитрий встретился с ней взглядом, недоверчиво нахмурился.
– Что с того? Чертовы клены растворились в воздухе, что ли? Я тут все облазила, говорю тебе, если проблема в деревьях, то все верно. И скорее всего, хуже, чем ты думаешь, – раздраженно ответила Аля.
– Расстояние?
– Меньше двух километров до леса, метров триста – до дверей убежища.
– Твою мать… – Дима последний раз начертил несколько линий на стене и отошел на пару шагов. Они с Алевтиной замерли, разглядывая карту, переглянулись. Она поджала губы, он покачал головой, будто не желая верить.
– Эй, вы там! Что шепчетесь? Больше двух говорят вслух! – недовольно рыкнул Сан Саныч со своего места.
– Луна. Что сейчас с луной? – молодой ученый будто не услышал его.
– Ты что там задумал? Слышишь, заморыш?! – не унимался мужчина.
– Да заткнись ты уже, не до тебя! – огрызнулась Аля. – Так что с луной, кто-нибудь знает? Фаза, ребята, – новолуние, полнолуние?
– Да вроде, когда из Мытищ возвращались, полнолуние было, – осторожно ответил Бугай, разглядывая непонятные каракули на стене. – Тьху, мать! А чего случилось-то, что переполошились?
– Тихо! – одернул его Дима, замерев перед своими записями. Алевтина встала к нему спиной, оглядывая присутствующих.
– Да объясните же… – с разных концов зала послышались напряженные голоса.
– Заткнулись все! – приказала девушка, и почему-то с ней не посмели спорить. В ее глазах было что-то страшное, тревожное.
Наконец Дмитрий оторвался от своих записей, повернулся к жителям убежища.
– Две недели. У вас осталось две недели. За это время нужно собрать вещи и валить отсюда как можно дальше. Двадцатого января этот бункер перестанет существовать.
Его голос прозвучал зловеще. Стало очень тихо.
– С хрена ли? – наконец нарушил молчание Сан Саныч.
– Молодые, горячие, а не слышите, что вам умный человек говорит, – проскрипела со своего места баба Шура. – Грибы нас убьют, бестолочи. А профессор все посчитал да сказал, когда.
– Спасибо, – Дмитрий с благодарностью обернулся к понятливой старухе. – Объясню на пальцах. Мы проскочили через лес, потому что споры грибов находятся в фазе затишья. Они набирают активность к новолунию, две недели смертельно опасны, а потом, к полнолунию, начинают потихоньку угасать. Еще две недели грибы будут совершенно безвредны для человека, а потом придет беда. Посмотрите на карту. Скорость их распространения – где-то километр в месяц. Они живут исключительно на кленах, точнее, на их мутировавших аналогах. Думаю, Нагорное станет последней точкой в их ареале распространения, дальше кленовых посадок нет, только шоссе и город. Мытищи тоже заражены не целиком – городской парк, лес центральной больницы, кусок Лосиного острова возле Метровагонмаша. Теплоцентраль и прилегающие к ней части города с этой точки зрения безопасны. Пути отступления есть пока что. Но взгляните внимательнее, Нагорное будто в кольце этой заразы, так же, как оказался бункер завода. Если мы опоздаем, то не выживем, от спор грибов не спасает защита, не помогают стены бункера. Разве что радиационные фильтры, и то ненадолго, сомневаюсь, что у вас такие есть. В утешение скажу только одно – смерть достаточно быстрая. Боль компенсируется эйфорическим состоянием и галлюцинациями. Это все, что я могу сообщить.
Стало очень-очень тихо, было слышно потрескивание лучинок на столе и тяжелое дыхание людей.
– Не брешешь? – наконец спросил Денис, поскреб ногтями щетину на подбородке.
– Смысла не вижу. Сказал, как есть, – пожал плечами Дмитрий. На него навалились апатия и усталость, после тяжелого мыслительного процесса требовалось восстановить силы.
– Тьху, мать! И что делать теперь? – тревожно спросил Бугай, потерянно оглянувшись на своего незваного гостя.
Дима поджал губы.
– Вы хотите, чтобы я решил за вас? Когда меня пытали, я поклялся себе не распоряжаться человеческими жизнями. Никогда больше.
– Мы просим тебя о помощи, – тихо возразил Борис Борисович. В его глазах показался настоящий страх.
– Да что ты унижаешься перед этим хмырем, навыдумывали они со своим доктором, а мы уши развесили! – взвился Сан Саныч, вскакивая с места.
– Он не врет, – Михаил Ефремович тоже встал. – Я видел эти грибы своими глазами, и Бугай видел. Черная тень, краем глаза заметил, а прямо смотришь – и нет ее. Я верю Диме.
– И я верю. До того леса всего пара километров, а там этой гадости тьма-тьмущая, – кивнул командир. – Так что можно сделать?
Дмитрий устало опустился на пол, силы его покинули.
– Бункер Метровагонмаш эвакуировали в спешке, почти ничего оттуда не взяли. Пока Ритисма Ацеринум не опасна, нужно отправиться туда, забрать медикаменты, защитные костюмы и фильтры, вообще все полезное, что сможем унести. Потом собраться и всем вместе уходить в сторону Москвы, в метро, проситься на ближайшие станции, – наконец, решился он после долгой паузы.
– И кому ты предлагаешь идти через все Мытищи в этот твой Метровагон? – недовольно спросил Сан Саныч.
Молодой ученый почти с отчаяньем огляделся вокруг. В нем крепла уверенность, решение было принято.
– Я сам пойду. За мои преступления я должен сделать хоть что-то человечное для этого мира. Поэтому завтра я отправляюсь в путь.
– Один? Ты на ногах не стоишь! – перебил его Бугай. – Ты по поверхности хоть раз сам ходил, герой, голова с дырой?! Собрался он!
– Время не ждет, а я знаю, как спуститься в убежище, где там расположен склад. Вы не найдете ничего в темноте, оно огромное, на пятьсот человек, будете бродить там, как слепые котята. У нас нет даже лишнего часа, чем скорее мы уйдем, тем лучше, поверьте мне. Идти нужно мне. Я так решил. Завтра, – Дима говорил торопливо, невнятно, боясь выдать панику и ужас, поселившийся внутри. Боялся отступить, если его попробуют остановить.
– Пусть так. Добровольцы есть? Кто пойдет в помощь? – наконец, кивнул Бугай.
– Я, – вызвался Денис.
Дмитрий взглянул на него с благодарностью. Так уже проще. Так не страшно. Он поднялся и, пошатываясь, ушел из зала.
Алевтина появилась в комнате через несколько минут.
– Черти, всю правду им подавай, – недовольно бросила она, присаживаясь на пол. – Устроили допрос. Что знаю, откуда. Достали!
– Ты слишком умна для девушки, – устало пробормотал Дима, не поднимая головы.
– Сочту за комплимент, хоть это и выглядит, как мерзкий шовинизм. Мне страшно за тебя. Как ты пойдешь? Ты болен, истощен. Сколько суток ты толком не ел? На поверхности вовсе не так просто, как тебе кажется.
– Скажи что-нибудь менее очевидное, – буркнул юноша. – Не могу я вашу уховертку есть, как представлю, меня выворачивает.
– Я тоже не могла. Погоди, попробую тебе помочь. Съесть хотя бы тарелку тебе все равно придется, я не позволю тебе так уйти, упадешь в голодный обморок и сам станешь едой.
– Тебя спросить забыл, – огрызнулся Дмитрий и осекся. Посмотрел на девушку. – Прости. Ты права, конечно. Спасибо.
Аля взглянула на него почти с жалостью.
– Хочешь дружеский совет? Искореняй в себе привычку считать себя умнее и лучше других. Не для людей, плевать на всех. Для себя.
– Доктор Менгеле много лет внушал мне, что я значительно превосхожу всех жителей бункера, – медленно сказал Дима, думая о своем.
– Вспомни, где ты оказался. Больно было падать? По лицу вижу, что больно. Перестань превозносить себя. Упав с табуретки, встанешь, отряхнешься и пойдешь дальше. Но если тебя бросят с крыши дома – разобьешься насмерть.
– Чувство собственного превосходства – это так приятно…
– Смотреть с крыши на город внизу – тоже прекрасное занятие. Но стоит недоброжелателю толкнуть – и конец.
– Ты интересно рассуждаешь. Кто ты такая? – юноше стало не по себе от пронзительного взгляда собеседницы.
– Тебе не стоит этого знать. По крайней мере, пока.
– В моем бункере я всегда все знал.
– Ошибаешься. Тебе было известно то, что тебе позволили.
– Откуда бы тебе это знать?
– Я слишком хорошо представляю, кто такие военные, и что за структуру они могут построить. И вместе с тем, в их отлаженной системе слишком много брешей. Даже начальники бункеров не знают всего – только то, что могут увидеть. Не поэтому ли убежище Теплоцентраль перестало существовать? Ах, да. Не поэтому ли перестал существовать изолированный мирок в Раменках, последнее пристанище под Гуманитарным институтом? Даже всеведущая Алексеева не могла предусмотреть все.
– Откуда ты знаешь про Раменки?! – пораженно воскликнул Дмитрий.
– Читала дневник, который ты зачем-то приволок с собой. Не пора ли похоронить эту историю вместе с Мариной Александровной? И не стоило ли сжечь этот чертов блокнот, подальше от соблазна?
Дима не понимал, о чем она говорит. Перед глазами вспыхивали картинки, которые с трудом запомнил переутомленный, затуманенный болью и переживаниями мозг. Вот он прощается с умершими Мариной и Женей. Поднимает с земли блокнот. И дальше – провал… Кажется, чисто машинально он сунул потом дневник в карман плаща химзащиты, который дал ему Михаил Ефремович. Вот оно как…
– Соблазна? Я не понимаю…
– Видишь ли, по какой-то дурной прихоти провидения все, кто хоть что-то знает о пристанище гуманитариев в Раменках, попадают в орбиту бед и страданий. Четыре бункера в Мытищах погибли из-за одного этого знания. И столько людей, которые случайно прикасались к этой тайне. Ты – не исключение.
– Три бункера, – тихо поправил ее Дмитрий. – Метровагонмаш погиб из-за грибов.
– Ой ли? – Аля проницательно взглянула ему в глаза, уловив в его голосе странные нотки.
– Бункер – да. Люди… Нет, я не хочу это вспоминать. Мне страшно увидеть то, что я должен буду увидеть.
– И что же?
Юноша не смог поднять взгляд. Он сжал кулаки, костяшки пальцев побелели, на виске задергалась жилка.
– Эвакуацией Метровагонмаша командовал я. И отдал приказ оставить в убежище тех, кто не мог быть полезен нашему делу выживания. Даже цифру помню – семнадцать женщин, пятеро детей. Эти данные полковник озвучил Рыбакову, бывшему командиру бункера завода. Но еще там было двенадцать мужчин разного возраста. Все они имели какие-то генетические дефекты или болезни. Я сотворил ужасную вещь. В нашем распоряжении были средства, чтобы их всех спасти. Кроме трех-четырех человек, которые были заразны и находились на карантине в тот момент. Остальных… Это был смертный приговор, немедленно приведенный в исполнение. Я боюсь увидеть их трупы. Они надеялись на снисхождение, еще не знали, что у них не было шансов. Тогда я не был способен на милосердие. Они знали, что обречены, женщины валялись в ногах и умоляли их спасти, просили помощи. Но… Теперь их нет в живых.
Алевтина смотрела на него без отвращения, спокойно, хотя он сам себя ненавидел в ту минуту. Ему хотелось исчезнуть, высказанная вслух мысль казалась еще тяжелее.
– Хватит. Что было, то прошло. Посмотри в глаза своим мертвецам и не вспоминай о них больше, все мученики попадают в рай, а ты обеспечил им туда путевку, – наконец сказала девушка.
– Кто ты такая, в конце концов?! – не выдержал Дмитрий. – Ты напоминаешь мне саму Алексееву. А она была ужасным человеком.
– Она была несчастным человеком. Как и все мы здесь. Тебе нужно поесть. Я принесу. А потом – спать. Завтра тебе понадобится много сил. Я очень хотела бы сопровождать тебя. Грязные животные, насильники, спутали мне все планы, заперли меня тут почти на год! – Алевтина резко перевела тему, встала, с ненавистью бросила взгляд на собственный округлившийся живот.
– Перестань, женщине не место на поверхности, – устало одернул ее Дима.
– Да ты шовинист, как я посмотрю, – недовольно проворчала Аля. – Что же ты тогда отсиживался в бункере, пока та же Алена таскала тебе с поверхности всякие полезные вещи?
– Хватит! Не вспоминай о ней! – крикнул юноша.
Дверь приоткрылась, на пороге появилась Галочка.
– Чего орешь-то? Есть будешь? – спросила она.
– Повздорили мы немного. Галь, пойдем, я ему сама еду принесу и прослежу, чтобы он поел. Неприлично, что гости ходят голодными, – Алевтина улыбнулась, посмотрела на него в упор.
Дмитрий вздрогнул. В ее глазах плясали черти – странный, жутковатый взгляд.
Она нравилась ему. Безумно нравилась. В груди разливалось какое-то новое для него чувство, заставлявшее сердце биться быстрее.
«Влюбился я, что ли? Нет, такого не бывает, я знаю ее всего день, какие глупости, это все чушь и вздор. Я не в себе. Схожу с ума», – голос разума непрерывно звучал в голове. А душа возражала, ныла, не желая слушать рациональных доводов.
Каждый человек ищет для себя смысл жизни. Прежние ориентиры были потеряны, все рухнуло в одночасье. Мечтавший о смерти, умолявший о расстреле молодой ученый вдруг осознал, что очень хочет жить… С этими мыслями он провалился в исцеляющий, крепкий сон.
Денис разбудил юношу на закате.
– Пора, – кивнул он, протягивая ружье. Старенькая двустволка, десяток патронов в карман. Негусто, но лучше, чем ничего.
Дмитрий поднялся. Он почувствовал себя куда бодрее, сон принес успокоение и долгожданный отдых.
Все население бункера провожало их в экспедицию на поверхность. Бугай давал какие-то наставления, сердитый Сан Саныч то и дело перебивал его. Дима будто не слышал этого всего, он смотрел на Алевтину, которая сидела в углу и не отводила глаза. Он подошел к ней.
– Знаешь, если я не вернусь, помни обо мне, – грустно улыбнулся молодой человек.
– Только попробуй не вернуться, – усмехнулась девушка в ответ. – Оживлю и сама убью. А если серьезно, я буду ждать. Ни пуха, как говорится. Возвращайся скорее.
Она обняла его – теплая, почти родная. Юноша чувствовал, как по спине бегают мурашки, внизу живота щекочет новое, непонятное ощущение, приятное и странное одновременно. Он поддался внезапному порыву и поцеловал ее. Девушка не сопротивлялась, ответила на поцелуй.
«Ты тоже мне нравишься!» – говорили ее глаза. Не хотелось уходить. Не хотелось принимать решений, зачастую страшных и тяжелых. Душа требовала остаться здесь, стать, наконец, счастливым, но мешала смертельная опасность, грозившая убежищу.
– Ну, вперед, что ли, – занятые последними приготовлениями, мужчины бункера не заметили внезапной вспышки нежности между их случайным гостем и Алевтиной.
Ночь встретила их ярким светом луны и обжигающим морозным воздухом. Было тихо, совсем безветренно. Снег ровным покрывалом лежал на крышах домов, утопающих до самого верха в белом мареве, черные силуэты деревьев на светлом фоне отбрасывали длинные тени.
Несколько секунд молчали, оглядываясь. Ноги мгновенно замерзли, резина противогаза леденила лицо, дубела на морозе.
Позади в сугробах оставалась цепочка их глубоких следов. Шли тихо, стараясь лишний раз не нарушать напряженное молчание зимней ночи.
К Волковскому шоссе, к самой границе города, выбрались без приключений. Когда разведчики шли мимо леса, Дмитрий напряженно вглядывался в хитросплетения ветвей.
Не ошибся ли он в расчетах? Может, все эти периоды, формулы и прочие научные потуги ложны, и они с товарищем идут на верную смерть? В любом случае, отступать было некуда. Бункер ждал своих героев, которые принесут фильтры и медикаменты для длительного перехода в Москву.
Лес молчал. Нет, Дима не ошибся, сейчас действительно была фаза затишья, споры грибов набирались сил на коре деревьев, чтобы дальше распространяться черной чумой, опасной только для человека. В свете луны чаща казалась еще темнее и страшнее.
У забора теплоцентрали остановились. Дмитрий тяжело вздохнул, нервно подергал резиновый плащ, справляясь с собой. Ночная буря замела покрывалом черные, закопченные вентшахты, укрыла следы живых людей и окутала белым саваном мертвых.
Идти становилось все труднее, дорога пошла в горку, приходилось преодолевать сопротивление снежной стихии. Ноги онемели практически полностью. Юноша тяжело дышал, едва успевая за своим спутником, ему было худо.
«Соберись! Иди вперед, ты должен. Ради Алевтины, в конце концов, если другие аргументы не имеют для тебя смысла! Спаси ее!» – бились в сознании мысли в такт глухо колотящемуся сердцу.
– Тихо слишком, – пробубнил Денис сквозь фильтр противогаза. – Не к добру.
Он щелкнул затвором, поднимая ружье.
– Тише. Прекрати панику. Здесь никто не водится, кроме…
– Змей! – резкий крик Дениса разорвал тишину, практически сразу грянул выстрел.
Дмитрий обернулся. Снег бугрился и поднимался в ночной воздух облачками, казалось, сугробы кипели, что-то зловещее и страшное приближалось к ним. Мгновение – и лунный свет очертил силуэт твари, покрытой костяными наростами.
Это существо действительно напоминало змею, тело длиной в несколько метров, покрытое хитиновыми пластинами, извивалось по кривой, завораживая своей смертоносной пляской.
– Замри! – выкрикнул Дима, отбрасывая прочь свое оружие и рюкзак.
Он начал покачиваться из стороны в сторону, постепенно наращивая темп, делал шаги вправо и влево, затем вперед и назад, будто танцуя. Юноша поднял руки, сводил и разводил их над головой.
Денис с ужасом смотрел, как его спутник изображает какие-то пируэты и почти балетные па вместо того, чтобы стрелять.
Мутант завороженно следил за движениями юноши, покачиваясь в такт всем телом. Постепенно он начал опускаться в снег из боевой стойки – медленно, готовый напасть в любой момент.
«Да откуда же ты взялся тут?! – думал Дима, пытаясь не сбиться с ритма. Под противогазом по лицу текли слезы боли, боясь ошибиться в своих выверенных движениях, он разодрал в кровь едва начавшие заживать ожоги. – В такие холода тебе спать положено, чудовище, почему ты не в спячке? Что тебя разбудило?»
Ему было страшно. В бункере военных этих монстров называли тифонами, по аналогии со змеем из греческой мифологии. Существа хладнокровные, на зиму тифоны впадали в спячку, да и в теплое время года редко выползали к людям. Но встречи разведчиков с подобными мутантами зачастую заканчивались плачевно. Пробить панцирь твари было невозможно, единственный вариант – попасть в рот, а рот тифон дальновидно не открывал, показывая длинный раздвоенный язык своим врагам. Он убивал ударом хвоста. Если жертва выживала после мощного удара, то ей, оглушенной, монстр вонзал в тело ядовитый шип. Противоядие не сумел создать даже Доктор Менгеле.
Дима продолжал танцевать перед мутантом, мысленно умоляя его исчезнуть. Тифон медленно лег на снег, продолжая внимательно следить за каждым движением юноши. Наконец его веки отяжелели и закрылись. Разведчик еще с полминуты продолжал покачиваться и взмахивать руками, потом остановился.
– Теперь бегом, и очень тихо! Скорее! – шепотом скомандовал он товарищу.
Они бросились прочь, утопая в глубоком снегу, оступаясь на раскрошенных камнях и вздыбленном асфальте, и решились остановиться и отдышаться, лишь миновав территорию теплоцентрали и оказавшись в черте города.
– Что ты сделал? – задыхаясь, выговорил Денис.
– Мы проводили опыты… У тифонов психология обычной змеи, их можно гипнотизировать движениями. Главное – соблюдать тишину и не сбиться с ритма. Откуда он взялся в такой мороз? Это все неправильно. И страшно. Что заставило змея вылезти из его логова?
Дима опустился прямо в снег, сгорбился, справляясь с мучительной, жгучей болью. Его мутило, перед глазами стоял туман.
– Ты идти можешь? И да… Спасибо. Прости, я зря думал о тебе как о выскочке. Ты действительно великий ученый. Эти змеи многих наших сожрали, их логово в лесу, там, где дорога в область. Хочешь не хочешь, а пришлось с ними встречаться. Ничего их не берет, – устало ответил мужчина, заряжая ружье новым патроном.
– Идем, – сквозь зубы прошипел Дима, вставая. Но не смог сдержать стон. Поймал сочувственный взгляд спутника. – Не надо меня жалеть. Заслужил. Посмотреть бы на их логово, кажется мне, что там что-то не то происходит, и стоило бы иметь это в виду.
Они поспешили вперед, огибая остовы машин и глубокие ямы, запорошенные снегом. В городе было тихо. Пережитый ужас начал отступать, сердце, заходившееся в бешеном галопе, успокоилось и вернулось к прежнему ритму. Луна очерчивала черные силуэты домов, и от этого зияющие провалы окон становились еще темнее. Последние выжившие крались через мертвый город, страшась нарушить окружающее их безмолвие.
– Давай заглянем на территорию части, вдруг что-то уцелело, – попросил Дима, сворачивая с улицы к покосившимся воротам с облупившейся серой краской. Дальше начинались владения военных – места родные, знакомые до каждой черточки. Пусть в дальние экспедиции молодой ученый и не ходил, но эти несколько сотен квадратных метров знал до кочки, до мельчайших подробностей.
– Осторожнее. В здании могут быть собаки, – предупредил юноша, останавливаясь на углу полуразрушенной казармы. Нет, все было чисто. Но почему-то интуиция влекла его внутрь, в здание. Он вспомнил… Замер, страшась сделать шаг в темноту коридора. Здесь почти не было снега – глухой закуток без окон. Битый кирпич под ногами. Металлический ящик оружейного шкафа у стены.
Денис шел следом, не задавая вопросов. Он никогда не был здесь, после той злополучной встречи разведчиков Нагорного с военными обитатели убежища в деревне старались обходить это место стороной. Да и нечего им было делать в Мытищах. Мужчина оглядывался вокруг и едва не сбил с ног Диму, замершего перед…
Разведчик едва сдержал крик. За несколько недель тела не тронул тлен, они отлично сохранились на морозе. Трупы, сваленные у стены, окоченевшие, почти без одежды, и два мертвеца в разных углах, с залитыми кровью лицами, закутанные во множество слоев одежды в попытке согреться.
– Что тут случилось? – сдавленно прохрипел напарник, считая тела. – Их десять… Заперты. Двое убиты, остальные замерзли.
Опытный разведчик безошибочно определил причину смерти.
– Эксперимент. Она все же застрелила их, последних выживших. Спасибо, Марина Александровна… – прошептал Дмитрий.
Он обернулся к разведчику. Его глаза, воспаленные, страдающие, были красноречивее слов.
– Так это… – начал Денис и не смог продолжить, только смотрел – почти безумно.
– Это я отправил их сюда. Я и Доктор Менгеле. Завершающий этап эксперимента. Пятеро из них были раздеты, остальные – в теплой одежде. Если бы они поделились с товарищами, смогли бы пережить ночь. Тогда, возможно, остались бы живы. Хотя смерть от холода куда лучше того, что хотел сделать с выжившими мой учитель. Впрочем, это уже не важно. Мы так старательно культивировали в них ненависть и недоверие к ближнему своему, что это было ожидаемо. Выжили двое сильнейших. И Алексеева застрелила их, я знал, что она это сделает. Ангел смерти нашего спятившего мира.
– Ты это все серьезно? – товарищ с ужасом переводил взгляд то на спутника, то на трупы за решеткой.
– Да какие уж тут шутки. Знаешь, если ты сейчас выстрелишь в меня, я даже благодарен буду. Каяться больно. А осознавать – совсем невыносимо.
– Ты спас мне жизнь, когда отвлек змея. Пойдем отсюда, – голос Дениса прозвучал спокойно, но в нем чувствовались презрение и скрытая угроза. Молодой ученый был уверен – если бы он не был так нужен разведчику Нагорного, тот убил бы его без колебаний. Палачу не подают руки.
– Я спасал свою задницу, – прошептал Дима. Напарник его не услышал, он торопился прочь от этой страшной картины.
Юноша в последний раз обернулся, на мгновение прикрыл глаза, прощаясь и прося прощения. Теперь эти тоже будут являться к нему по ночам, сводить с ума.
«Алексеева писала, что мертвые разведчики не станут приходить к ней в кошмарах. Ей повезло. Перед моими глазами неотрывно, постоянно – они, мои жертвы. Как не свихнуться, умоляя каждого из них простить? Как существовать с непосильной ношей бесконечной вины? Лучше умереть. И в то же время – как же хочется жить!» – думал молодой ученый, шагая вслед за товарищем. Плечи Дениса подрагивали – то ли от пережитого ужаса, то ли от негодования.
Возле спуска в бункер Дмитрий споткнулся и едва не полетел на землю. Разгреб носком сапога снег. Так и есть, снова мертвецы. Они не пугали, только наполняли сердце тоской и осознанием безнадежности бытия.
Гермодверь висела на одной петле, вторая была выворочена вместе с кусками бетона, все – черное от сажи. Один из трупов – с обгоревшим лицом, видимо, несчастный дежурил с внешней стороны двери и не успел спастись, когда убежище рухнуло. Второй, рядом с ним – старый знакомый ученого, Влад по кличке Дракула. Застрелился, увидев, что стало с его домом.
Дима испытал странное чувство. Что-то похожее на злое удовлетворение. Он стоял над поверженным телом врага, человека, который неделю истязал его, мучил с изощренной, садистской фантазией.
«Наверное, те же чувства испытывали жители серого зала, когда меня унижали у них на глазах, когда вынесли приговор, а я плакал и молил о пощаде. Человек – страшное существо. Страшное в собственном эгоизме и злобе. Как мне просить прощения у мироздания? Не знаю. Да и нельзя такое прощать. Впрочем… Мне все равно, и лгать самому себе уже не выйдет. Я действительно почти рад, что Дракула умер так, увидев конец дела всей его жизни, испытывая перед смертью ужас. Такой же, какой пришлось испытывать мне, когда открывались двери карцера. Он был моим палачом, и, как и мои жертвы, я не подал бы ему руки. Ох уж эта двойственность сознания. Не смириться, не забыть. Покойтесь с миром, мертвецы, а я продолжаю жить…»
– Пора идти. Здесь ничего не осталось.
Юноша поспешил в сторону общежития военных, едва переставляя ноги в глубоком снегу. Он чувствовал на затылке недобрый взгляд Дениса.
«Ну вот, теперь и он относится ко мне так, как я заслуживаю. Впрочем, это все уже совсем-совсем не важно…»
До территории завода Метровагонмаш добрались без приключений. Где-то вдалеке завывали собаки, но разведчики их не повстречали.
Дмитрий с грустью обернулся на красную громаду торгового центра, где проходила ярмарка. Он не хотел признаваться даже самому себе, но как же он тосковал по тому времени, когда все было хорошо! Воистину, военные были тем закрытым анклавом, который действительно жил, а не выживал.
– Даже рабы в нашем бункере были счастливее вас… Им была гарантирована миска похлебки, во всяком случае, если они будут покорными и верными. Им приходилось выживать, да, но выживать в условиях, близких к идеальным, им оказывали медицинскую помощь, их кормили. А вам… Нам. Теперь – нам. Придется столкнуться лицом к лицу с самым страшным – с неизвестностью. И никто не даст гарантии, что завтрашний день не станет последним, – тихо произнес молодой ученый, будто самому себе, когда они с Денисом остановились возле покосившихся ангаров Метровагонмаша.
– Еще раз так скажешь, я тебя ударю, – зло выговорил его напарник.
Дима встретился с ним взглядом.
– Мы еще поспорим об этом, когда окажемся в безопасности. А сейчас – вперед.
Территория завода была занесена снегом, здесь не появлялись даже мутанты, по крайней мере, с прошлой ночи. В подвал, где был выход из убежища к станции Мытищи, спустились легко, подсвечивая себе путь единственным на двоих фонариком.
Аккумулятор для фонаря полдня заряжали при помощи ручной динамо-машины, но все равно он светил тускло, едва-едва выхватывая из чернильного сумрака окружающие предметы.
Дверь в бункер была закрыта, но не заперта на вентиль.
– Подожди здесь, я спущусь первым, потом позову тебя. Если мои расчеты не оправдались, лучше пусть грибы убьют меня, чем нас обоих, – Дима кивнул товарищу и решительно потянул на себя дверь.
Хорошо смазанные еще с тех времен, когда бункер был жилым, петли легко поддались. Вниз спускалась короткая лестница, за которой была комната дезактивации и уже дальше – длинный коридор, ведущий в общий зал.
Юноше было страшно до одури, колени дрожали, а рубашка на спине была насквозь пропитана липким холодным потом.
В прошлый раз он входил сюда хозяином мира, готовый вершить судьбы и раздавать приговоры… Тогда коридор освещался лампами, часовой у входа встречал его, как спасителя. Чтобы остаться здесь на смерть. Дмитрий помнил его глаза, отчаянные, полные сумасшедшего ужаса. И ему не позволили уйти вместе со всеми, оставили в подземном склепе на верную гибель.
Разведчик забыл, как дышать. Ему казалось, часовой по-прежнему стоит у двери и смотрит на него из темноты.
Наконец Дима сбросил леденящее оцепенение и нашел в себе силы ступить на лестницу. Шаг. Еще шаг. Еще. Фонарь в дрожащих руках разрывает темноту в клочья.
Было тихо, где-то о бетон разбивались гулкие капли, хриплое дыхание юноши вырывалось из-под противогаза. Что-то казалось ему странным, неправильным в черном безмолвии, но что?
Он снова замер, прижимаясь спиной к стене. Прислушался, пытаясь разобрать хоть что-то сквозь гул крови, стучащей в висках. Тише. Еще тише.
– Ну, что там? – вполголоса окликнул его Денис, появляясь из-за приоткрытой двери.
Что-то не так! Дима в панике мазнул фонариком по фигуре товарища и вдруг выключил свет.
– Беги, – прошептал он. Сердце подскочило к горлу и забилось тугим комком. – Мы не одни.
Он обернулся вперед, пытаясь разорвать тонким, дрожащим лучом густой мрак. Прямо перед ним в ярком пятне мелькнула фигура – иссиня-бледное лицо, покрытое коркой заживающих язв, жуткие глаза с огромными черными зрачками.
Дима заметался, пытаясь снова увидеть, но впереди было пусто, только бетонные стены со светлой каймой побелки. Руки перестали слушаться, дрожащие пальцы не удержали фонарь, он упал на пол, мигнул в последний раз и погас. Кромешный мрак, не было видно даже собственных рук.
И шаги – легкие, почти бесшумные. Именно они так напугали разведчика. Дмитрий в ужасе кинулся по ступеням назад, но оступился и полетел вниз, хрипя и задыхаясь от страха и боли.
Тот, кто скрывался в темноте, бросился. Удар – и сознание померкло. И снова наступила тишина.

Глава 7
Призраки прошлого

На губах был вкус крови, спину и затекшие руки сводило судорогой, а ниже запястья, до самых пальцев, ладонь не ощущалась совсем, перетянутая веревкой.
Дима открыл глаза и попытался сесть, но тело отозвалось мучительной болью, и он со стоном завалился набок.
Он видел, как к нему приближаются страшные фигуры, черные силуэты в неясном свете одинокой лампочки на стене.
– Очнулся, – скрипучий голос с хрипотцой, как на старых пластинках.
Люди. Это все-таки люди, не монстры, не мутанты. Но становилось ли от этого легче?
– Узнаешь меня, урод? – один из них подошел к пленнику и остановился над ним так, чтобы тот мог видеть лицо.
Юноша посмотрел и вдруг закричал, пытаясь отползти. Ему казалось, он бредит, снова бредит, как в тревожном полусне в карцере, но это было правдой.
– Нет, нет, не может быть! Не может быть! – в исступлении кричал он.
Его ночной кошмар стал явью. Он узнал человека, который должен был быть мертв. Тот самый часовой, которого он с тревогой вспоминал возле гермодвери. Его жуткая мысль вдруг стала материальной.
В лицо пленнику выплеснули стакан воды, Дима в истерике хватал воздух ртом, уже беззвучно. Тотчас ему в рот засунули кляп, грязную тряпку с землистым привкусом.
– Помолчишь теперь? – спросили откуда-то сверху. – Впрочем, тебя не спрашивали.
Юноша протестующе мычал, дергался в путах. Его собеседник поморщился и позволил ему заговорить.
– Как?! – прошептал молодой ученый. – Это невозможно!
– Физики доказали, что шмель летать не может, однако ему совершенно по барабану на физиков, летает, как миленький, – прошелестел тихий, почти бесплотный голос откуда-то из темного угла. Но Дмитрий узнал.
– Николай Ильич? Вы?!
Юноша закрыл глаза, его захлестнули воспоминания, затянул беспощадный водоворот памяти и раскаянья…

* * *

19 декабря 2033  
Ровно в 23 часа отряд для эвакуации Метровагонмаша спустился в бункер. Дмитрий пожал руку встречавшему их Рыбакову, перекинулся парой слов.
Население собралось в большом зале, все молчали в тревожном ожидании.
– Это убежище скоро перестанет быть пригодным для жизни. Командование военных и лично полковник Рябушев принимают всех в наших стенах. Мы подстрахуем переход по поверхности, все проверено, дорога безопасна для перемещений, – начал Холодов, обращаясь к присутствующим.
Его встретили аплодисментами. Верный пес полковника Олег Семенович тщательно подготовил почву. Да и расчет Марины оказался верен, самые лучшие, самые думающие и верные отправились на неминуемую смерть под командованием Жени, возомнившего себя спасителем.
Алексеева тоже была здесь – бледная, с запавшими глазами, с мокрыми волосами, она едва успела вернуться из города обратно под землю после того, как тайно сопровождала Женю и его отряд до Бабушкинской.
– Привет, – она довольно доброжелательно кивнула Диме. – Все по плану?
– Да-да. Первая группа готова? – молодой ученый заглянул в свои записи, сверился с часами.
– Все готово. И все же я настаиваю, чтобы в убежище военных ушли все. Дальше будете решать, возможна ошибка.
– Исключено, – бесстрастно бросил Дмитрий. – Уводите отряд, остальные выйдут через полчаса, мне хватит времени на сортировку.
Алексеева посмотрела недобро, в глазах мелькнуло что-то похожее на презрение, смешанное с ненавистью, но женщина промолчала.
– Олег Семенович, прикажите выходить. Даю десять минут, – обратилась она к Рыбакову.
Зал опустел, остались пара десятков человек. Дмитрий натянул резиновые перчатки и пошел вдоль замерших в непонимании людей, осматривая каждого.
– Вы, вы и вы, – наконец, сказал он. – Остаетесь в бункере. В убежище военных не нужны больные, у нас не хватит медикаментов на всех.
Его голос звучал равнодушно. Он не считал несчастных за людей. Обреченные, почти мертвецы.
– Но как же… – начал молодой часовой, тот самый, который встретил его у дверей.
– Я сказал, вы остаетесь здесь! – повысил голос юноша и кивнул сопровождающим его людям полковника.
Один из мужчин со стоном рухнул навзничь, лишившись чувств. Солдаты загоняли кричавших и умолявших жителей Метровагонмаша в одну из комнат.
– Пожалуйста! Прошу вас! Умоляю! Я хочу жить! Я не больной, не больной! – бился в истерике один из них, пытаясь вырваться.
Он оттолкнул конвоира, бросился бежать. Ему в спину уставилось дуло автомата.
– Не стрелять! – рявкнул Дмитрий. – Пусть идет, бежать все равно некуда.
Беглец услышал его, остановился, будто окаменел в своем горе. Сгорбился, обреченный и бессильный.
Холодов молча смотрел на них, его лицо – ледяное, совсем без эмоций, не выражало ничего, ему действительно было все равно.
– Дима, подумайте еще раз! Я прошу не за себя, вы можете помочь молодым, им еще жить и жить, – Николай Ильич, также приговоренный к смерти, посмотрел ему в глаза.
– Уведите, – юноша раздраженно мотнул головой, недовольный задержкой.
– Вы еще вспомните нас, клянусь! – казалось, его собеседник на мгновение потерял самообладание. – Лишать больных права на жизнь – это преступление, во все века таким оказывали милосердие! Плевать на меня, на тех, кто отжил свое, вы должны спасти молодых, кто может быть полезен обществу!
Дмитрий передернулся, посмотрел зло.
– Это решать не вам. Разговор окончен.
Из-за закрытой двери слышались крики – отчаянные, разрывавшие душу, но молодой ученый был привычен к плачу и мольбам.
– Уходите последними, дверь оставьте открытой, если хотят, пусть идут на поверхность, – он кивнул часовым и пошел прочь, уверенный в своей правоте вершитель судеб. А вслед ему неслись проклятия.

* * *

– Ваши проклятия сбылись, – прошептал юноша. – Я отрекся от всего, чем жил, послал к чертям Доктора Менгеле. Поверьте мне, мы теперь не враги.
– Не враги? – Николай Ильич презрительно поднял брови. – Ошибаешься, мы выжили только благодаря ненависти к вам.
– Все кончилось, полковник и Доктор Менгеле мертвы. Все мертвы – и ваши друзья, и те, кого вы так ненавидели. Вы живы. И я жив. Нужно что-то делать с этим, – голос Димы прозвучал совсем неуверенно. Все кончено. Здесь, вместе с приговоренными к смерти, он останется навсегда.
– Мы живы, ты прав, – кивнул мужчина. – И ты прекрасно знаешь, что нам осталось недолго. Женщины и дети погибли первыми. Нас осталось четверо, мы доживаем последние дни, смирились с неизбежностью. Этот бункер полностью пригоден для жизни, полно топлива, работают все системы. Но мы не в состоянии ухаживать за курами и выращивать грибы, заперлись тут и доедаем последнее. Ты мог нас спасти. Но не захотел.
Слишком длинная тирада вымотала Николая, он осел на землю и закашлялся, сплевывая кровь.
– Лучевая болезнь не лечится в наших условиях, я не мог вам помочь, – тихо сказал Дмитрий, не в силах смотреть на своего собеседника.
Тот скривился, отер губы грязным рукавом рубашки.
– Верно. Но оставить нас подыхать в темноте, почти беспомощных – это выход? – сипло выговорил он.
Молодой часовой – бледный, с землисто-серой кожей, с хрипом втянул воздух и заговорил.
– Моя сестра умерла тут, она была инвалидом с детства, отказали ноги. Она была такой умной, веселой девушкой, могла быть полезной. Когда сюда пришла эта зараза с грибами, она умерла одной из первых, плакала, постоянно звала меня. Я видел все, держал ее за руку, и после этого ты хочешь, чтобы мы перестали быть врагами?
Дима отчаянно обвел взглядом крохотную каморку, боясь посмотреть в глаза этим людям, уставился в одну точку.
– Почти все спасенные с Метровагонмаша оказались на нижних этажах, бесправные рабы или слуги. Вы уверены, что смерть страшнее этой пытки? – медленно проговорил он.
– Я сейчас его убью! – взвыл из темноты еще один голос, доселе молчавший. Из угла к пленнику пополз на локтях парень с перекошенным от гнева лицом.
– Не трать силы, садись, успокойся! – Николай Ильич перехватил его, усадил к стене. – У нас есть способ поквитаться с преступником. Просто нужно немного подождать.
– Как вам удалось спастись? – этот вопрос тревожил Дмитрия, не давал покоя.
– Все тебе расскажи.
– Мы не смогли создать противоядие, два года бились над этой загадкой, это невероятно, невозможно! – в глазах юноши появился лихорадочный блеск.
Прошлое не отпускало его, научные изыскания, смысл всей жизни, тянули назад, как камень. Как же он хотел, чтобы все было, как прежде! И как мечтал наконец забыться и забыть…
– Ильич, уведи его отсюда, я за себя не отвечаю! – сидевший у стены инвалид снова потянулся к пленнику.
– Вставай. Посидишь один, а мы подумаем, что с тобой делать.
– Ослабьте веревку, я не чувствую пальцев, – попросил Дима.
– Еще чего. Вставай.
Юноша с трудом поднялся на ноги, разорванная рубашка соскользнула с плеча, в тусклом свете лампы присутствующие разглядели полузажившие рубцы и ожоги.
– Это кто тебя так? – с внезапным участием спросил часовой.
– Доктор Менгеле, – устало ответил Дмитрий. Ему до сих пор было невыносимо вспоминать последние пару недель.
– О как. Слушайте, а он не врет, похоже. Действительно, он против вояк.
– Это не значит, что он теперь за нас. То, что произошло, не заслуживает прощения, даже если бы полковник и ученый ему бы ноги по частям отрезали. Иди уже, смертничек.
– Пожалуйста, развяжите, мне очень больно, – юноша посмотрел умоляюще, пытаясь встретить хотя бы каплю сочувствия. Но нет, негодяям не подают руки.
Николай отвел его в одну из смежных комнат и закрыл на замок. Дима остался один в темноте и тишине, присел на пол, пытаясь избавиться от веревки. Левая рука ниже запястья не чувствовалась совсем, была чужой и холодной.
– Помогите, помогите, кто-нибудь… – безнадежно, словно молитву, шептал юноша.
В кромешной тьме не было видно вообще ничего, откуда-то сверху гулко падали капли. Страх отступил, пленника накрыло отчаянье, такое же тяжелое и душное, как беспросветный мрак его каземата.
Все кончено. Все было зря. Только чудо может помочь, ему не выбраться из запертой комнаты в заброшенном бункере, хотя у него в сторожах лишь четверо тяжелобольных мужчин. Ясный некогда ум наполнял туман, было муторно и пусто.
Дима провалился в сон. Ему снилась Алевтина, он тянулся к ней, бежал, сбиваясь с ног, но никак не мог коснуться.
«Подожди меня! Остановись!»
Он должен умереть. Ты должен умереть! Ты должен умереть!
Аля безумно хохотала в его сне, карие глаза становились совсем черными, засасывали в водоворот.
– Ты должен умереть! – кричала она, растворяясь в алом мареве. Низкое небо взорвалось дождем, тяжелыми каплями, похожими на кровь. Ветер взметнул столбы пыли и праха, тысячи голосов повторяли одну и ту же страшную фразу, завывая и грохоча раскатами ночной грозы.
Юноша кричал, не слыша самого себя, рвался, но не мог сдвинуться с места.
– Не надо! – он проснулся, резко вскочил.
Перед глазами заплясали пятна, голова закружилась. Дима попытался пошевелить пальцами. Ему стало жутко, ладонь ниже запястья ему уже не принадлежала – ледяная, безжизненная.
За дверью послышались шаги, чьи-то негромкие голоса, именно они разбудили пленника, один из них повторял фразу, которая звучала в кошмаре:
– Он должен умереть!
Ему что-то возражали. В тишине сквозь закрытую дверь Дмитрий смог различить:
– Рано… не подействует… еще несколько дней.
– Нет у нас этих дней! Прежде, чем я умру сам, хочу видеть, как он подыхает мучительной смертью!
Снова переговоры, не разобрать слов.
«Чего они ждут? Почему не убили сразу? Что должно подействовать?»
Страха по-прежнему не было. Пусть так. Зато все кончится. Было сожаление, стыд, было отчаянное желание спастись, даже не ради себя, ради Алевтины, она не должна погибнуть, слишком тяжело это принять.
Неизвестность больше не пугала, в голове мельтешили сотни мыслей, но ни одна не была выполнима. О каком побеге может идти речь, кого может спасти опальный ученый, если он не в силах хотя бы избавиться от веревок?
Даже осознание скорой смерти перестало внушать ужас.
Дверь открылась, в лицо ударил свет фонаря. Глаза резануло болью, из-под сомкнутых век проступили слезы.
– Вставай!
– Куда вы меня ведете? – Дмитрий поднялся и сделал шаг вперед. Впрочем, куда угодно, только бы не оставаться здесь, взаперти, без шансов на побег.
– Увидишь. Топай давай, – Николай Ильич взял в руки длинный конец веревки, связывающей руки пленника, и подтолкнул его по коридору, освещая дорогу фонариком, ведя, как пса, на поводке.
Его вели к выходу из бункера – тому, который выходил на Ярославское шоссе, к лесу. Дима даже в темноте безошибочно определил направление. Что они задумали? Что происходит?
Четыре человека, сопровождавшие его, последние выжившие убежища Метровагонмаш, шли молча. Один из них, с отказавшими ногами, ехал по коридору в инвалидной коляске, которую толкал его товарищ, и шорох полуспущенных шин по бетону сводил с ума.
Все четверо непрерывно жевали что-то, но когда пленник из любопытства попытался обернуться, его грубо толкнули в спину, заставляя идти вперед. В этой части бункера царила кромешная тьма, нарушаемая лишь светом фонаря. Но по мере приближения к выходу становилось светлее, стали различимы дверные проемы и линия побелки над зеленой краской стен.
Дима смотрел вперед и вдруг остановился, как вкопанный, наконец, осознав.
– Нет! – его крик эхом заплясал под низким потолком.
Юноша попятился, оттолкнул одного из людей и попытался бежать, но Николай Ильич с внезапной силой дернул веревку, несчастный распластался на полу и остался лежать.
– Вставай! – приказал мужчина, подтягивая вверх конец веревки, но ему не хватило сил поднять пленника.
– Нет, не надо, только не так! – Дима попытался ползти, но к нему уже подобрались оставшиеся двое, подняли его под руки и потянули вперед.
Юноша вырывался, но его держали крепко, жажда расправы придала этим людям сил.
Вся внешняя гермодверь и стены комнаты дезактивации и крохотного тамбура светились пульсирующим зеленым светом, разгораясь все ярче и ярче, в воздухе плясали тени, они щупальцами тянулись к выжившим и снова отступали, будто тоже ожидали чего-то.
Диму привязали к трубе отопления, давно уже холодной, его конвоиры отступили на несколько шагов назад. Пленник метался, тщетно пытаясь освободиться, кричал что-то невнятное, и наконец затих. В его глазах плескался неподдельный ужас.
– Это противоречит всем моим расчетам, всем нашим опытам. Неужели я ошибся? – голос молодого ученого сорвался.
«Грибы не могут жить вне коры деревьев, но они здесь, в бункере, спокойно поселились на металле. Это значит, что теперь расстояния для них – не помеха. Или я снова неправ? И почему не оправдался мой расчет, почему грибы активны сейчас, в полнолуние? А если я ошибся, то это значит, что Нагорному грозит беда… О, нет. Аля!» – страшная мысль обожгла его, несчастный затрясся в ознобе.
Зеленоватые переливы гипнотизировали, заставляли смотреть не отрываясь. Сердце, казалось, готово было разорвать грудную клетку, горло будто перетянули удавкой, каждый вдох – подвиг.
– Проклятая судьба… Эти грибы преследуют меня… Женя… Доктор Менгеле… Стоило спастись от его казни, чтобы принять точно такую же в другом месте? – бессвязно шептал Дима.
Такой же ужас он испытал тогда, когда наставник приговорил его к смерти во время экспериментов. Сейчас юноша столкнулся со своим кошмаром лицом к лицу, он знал, что с ним будет. Если концентрации спор в воздухе не хватит, гибель будет мучительной. Оставалось лишь молиться, чтобы все кончилось быстро.
Дмитрий смотрел, как черные щупальца теней тянутся к нему со всех сторон. По штанам растеклось мокрое пятно, пленнику было настолько жутко, что он перестал себя контролировать. Хотелось кричать, но звуки пропали.
«Господи, помоги мне!» Черное облако окутало молодого ученого, и мир исчез.

* * *

Солнце… Яркое, слепящее глаза, оно отражалось миллионами огней в окнах зданий.
– Смотри, Димочка, часы. Сейчас, сейчас! Слушай!
На башне мытищинской администрации стрелки соединились в линию, зазвенели колокольчики. Полдень…
Маленький мальчик завороженно смотрел на меняющиеся картинки, огромный экран возле парка транслировал местный телеканал новостей, огромное лицо ведущей с рыжими волосами было повернуто куда-то вдаль, поверх домов и деревьев.
– Солнышко, идем. Братик хочет на аттракционы, мы же подождем, пока он прокатится?
Старший брат Никитка нетерпеливо тянет маму за рукав. Двухлетний малыш Дима во все глаза глядит на настоящее волшебство – огромное колесо, переливающееся огоньками всех цветов радуги. Никите уже можно кататься, он большой.
Маленький мальчик хнычет и обиженно гудит, ему еще рано, смотритель не пускает на аттракционы даже со взрослыми.
Мама подхватывает сына на руки, они идут вместе вдоль деревьев по аллее.
– Смотри, мороженое. Открывай ротик. Вкусно. Вку-у-усно! – тянет женщина.
Вкусно… Пломбир почему-то отвратительный, он отдает тиной и сыростью, невыносимо горький.
– Открывай ротик, – улыбается мама.
– Не хочу! Не буду! Бяка! – канючит Дима, отворачиваясь, он вырывается из маминых рук.
Ее голос вдруг отчего-то становится грубым, его голову насильно поворачивают, разжимают зубы.
– Рот открой, придурок! Сдохнешь же!
И снова горечь, и омерзительный привкус на губах. И голос, голос. Почему-то злой, раздраженный. Не мамин…
Дима разлепил припухшие, воспаленные веки. Над ним склонился Денис, он сжал пальцами его щеки и насильно запихивал в рот какую-то бурую субстанцию, настолько гадкую, что юношу едва не вырвало.
– Что… происходит? – выдавил Дмитрий, пытаясь присесть. Его замутило, перед глазами заплясали черные точки.
– Глотай давай! Потом болтать будешь! – рявкнул напарник таким тоном, что парень не решился возразить.
В желудке будто поселились черти, внутри все жгло, как огнем. Диму вырвало, он остался стоять на четвереньках, но Денис заставил его сесть и безжалостно сунул ему в рот еще одну порцию дряни.
– Это противоядие, идиот! Жри давай! – за злобой и раздражением в голосе слышалось отчаянье.
– Ему бы и половины хватило, – раздался откуда-то из темноты хорошо знакомый голос.
Дмитрий потихоньку приходил в себя. Муть перед глазами рассеивалась, зеленоватые отсветы на стенах позволяли без фонаря увидеть происходящее вокруг.
На бетонном полу лежали три трупа, вокруг них глянцево поблескивали лужи крови. Дальше, у стены, сидел Николай Ильич, кажется, последняя фраза принадлежала ему.
– Руки можно опустить? Никуда я не денусь, – он бросил усталый взгляд на Дениса, тот кивнул.
– Вставайте, оба. Валим отсюда, – приказал мужчина.
Он зарядил ружье, оглушительный щелчок затвора эхом отразился от стен и потолка.
Дима с трудом поднялся на ноги, его шатало, голова кружилась немилосердно, мир вокруг напоминал карусель. Все тот же зал, зеленовато мерцающие стены. Черт возьми! Память услужливо подбросила события последних нескольких часов. Живой. Снова живой. Значит, расчеты неверны. Значит, все же ошибка… Сил думать не было. Левая рука была ледяной и бесчувственной, чужой, внутри ворочались раскаленные спицы.
– Ну, где тут твой склад? Эй, ты, болезный, вперед иди, чтобы я тебя видел! – рыкнул Денис, подталкивая успевшего подняться Николая в спину.
– Направо, – кивнул мужчина и поплелся вперед.
Дмитрий шагал за ним, справляясь с мучительными приступами тошноты. Что-то шло не так, снова не так, интуиция, приглушенная болезнью и усталостью, встрепенулась и забила в набат.
– Стой, – он дернул проводника за плечо так, что тот сбился с шага и едва не упал. – Нет там никакого склада. Там карцер только. Думаешь, я не помню? Что ты задумал?
Денис включил фонарь, осветил перекошенное от злости лицо Николая. Тот прищурился, разочарованно поморщился.
– Умный, сученыш. Все помнишь. Ладно, сдаюсь. Склад – через большой зал, в правом крыле, ближе к выходу в город. Да ты и сам все знаешь. Иди уже, – выговорил мужчина, опираясь о стену.
Диме отчего-то стало жутко, по спине пополз предательский холодок.
– Нет уж. Слишком просто. Подержи его на прицеле, сейчас мы включим свет, и тогда будем решать, – обратился к напарнику юноша.
– Не надо! – вдруг крикнул Николай. – Ей будет больно!
– Ей? – тревожно переспросил Дмитрий, поворачиваясь к мужчине. Медленно. Слишком медленно. Непослушное из-за воздействия грибов тело двигалось с опозданием в несколько долей секунды.
– Меня это достало! Быстро идем на склад, хватаем все, что плохо лежит, и валим из этого гадюшника! – рявкнул Денис.
Николай вдруг оттолкнул Дмитрия так, что тот влетел спиной в стену и едва удержался на ногах, и исчез в темноте. Напарник мазал фонарем по стенам, но тщетно. Выхватил в пятне света белое от страха лицо спутника.
– Скорее! – шепотом выговорил тот и бросился по коридору. За его спиной по стенам плясали слабые отсветы фонаря, позволяя ему не врезаться в углы.
Молодого ученого спасла только феноменальная, почти фотографическая память. Ему было достаточно один раз пройти здесь при свете, чтобы разум услужливо подбросил нужный путь.
На бегу Дима считал повороты. Еще два. Первая дверь. Вторая. Третья. Он влетел в помещение, Денис – следом за ним. Осветил фонариком генераторы, тумблеры, какие-то кнопки.
– Работай, только работай! Сколько у нас патронов? Встань у двери, я сейчас! – юноша завозился с переключателями. – Ну же! Ну! Дэн, глаза закрой!
В панике парень ударил по кнопкам, раздался мерный гул, под потолком засветилась лампочка – сначала тускло, потом все ярче и ярче, озаряя зеленые стены с каймой побелки. Юноша зажмурился, чтобы не ослепнуть после темноты подземного убежища, и лишь спустя пару мгновений открыл слезящиеся глаза. Наконец-то свет.
Дима щелкнул рычажками, и в коридоре одна за другой стали загораться лампы. Если все верно, сейчас будет… Сердце пропустило такт в ожидании и забилось в галопе. Раз… два…
Нечеловеческий вой пробился сквозь толщу стен, понесся под сводами убежища, настолько жуткий, что Денис едва не выронил ружье – белый, как полотно, со взмокшим от страха лбом. Да, все верно. Теперь Дмитрий точно знал, зачем Николай Ильич с таким упорством вел разведчиков в карцер, и где теперь сам диверсант. Вой становился ближе.
– Это еще что за фигня… – выругался напарник, отступая в комнату.
Звук приближался. Дима выскочил из генераторной.
– Капли берсерка. Само собой получилось все. Стреляй на поражение, пока хватит патронов. Дай мне добежать до арсенала, иначе нам хана, – безнадежно и непонятно бросил молодой ученый и метнулся по коридору.
Денису казалось, он бредит наяву, сердце колотилось где-то в горле, глаза заливал ледяной пот. Кошмарные звуки приближались, и меньше всего на свете мужчине хотелось знать, кто их издает.
Существо показалось из-за поворота, и у бывалого разведчика подкосились ноги. Такого он еще не видел. Спутанные, всклокоченные волосы, белая рубашка, заляпанная кровью, чуть выше колен, синюшная кожа со вздувшимися венами, налитые кровью и злобой глаза, покрытое язвами и царапинами лицо, некогда явно принадлежавшее молодой женщине.
Тварь шла по коридору, пошатываясь, как зомби, и непрерывно выла – так, что кровь застывала в жилах. По подбородку струилась кровь из искусанных губ, было видно, что свет причиняет ей страшные мучения.
– Мамочки… – заплетающимся языком выговорил Денис и сделал шаг назад, налетев спиной на стену.
Существо неумолимо приближалось, и намерения у него были явно недобрые. Мужчина выстрелил – раз, другой. Попал. Монстр упал, но тотчас поднялся, рука болталась на лоскутах кожи, на рубашке наливалось алое пятно, ткань мгновенно пропиталась кровью, но казалось, ужасное создание даже не обратило внимания на раны, от которых любой человек давно задергался бы в предсмертных конвульсиях. Оно снова взвыло и двинулось вперед, в глазах была такая ярость, что Денис внезапно и очень ясно понял: конец. Перезарядить ружье он уже не успевал.
Разведчик в панике попятился, оступился и рухнул на пол. Тотчас тварь бросилась и с огромной силой прижала его к земле – так, что у него дыхание перехватило, и отчетливо хрустнули ребра.
– Не надо! – крикнул мужчина, пытаясь освободиться. Он дергался, метался, а монстр тянулся к его шее, готовый вцепиться зубами в пульсирующую жилу.
– Эй! Ты! – раздался знакомый голос, ослепляющий свет ручного прожектора мощным лучом ударил в глаза существа, заставив его разжать хватку. Денис откатился в сторону, пытаясь подняться на ноги. Громыхнула очередь, рикошетом заметались пули, разбивая штукатурку и бетонный пол. В свете прожектора тварь дергалась в разные стороны, ее плоть буквально раздирало на куски смертоносным металлом, но даже прошитая насквозь, с выпавшими внутренностями, она пыталась ползти по залитому кровью коридору. Ее подгоняли боль и злоба, чистые, концентрированные эмоции, настолько мощные, что в почти умершем сознании остались лишь они. Это было жутко, настолько страшно и нереально, что пальцы разжимались, выпуская автомат, единственный путь к спасению, а разум затапливал вязкий и липкий ужас. Он не давал пошевелиться, сковывал суставы льдом, заставлял покориться судьбе и отдаться в кровожадные лапы монстра.
Денис попытался приподняться, но его остановил окрик: «Ложись!»
Еще одна обойма практически размазала тварь по бетону и стенам, разворотила, раздробила кости, и лишь тогда это жуткое порождение подземелий затихло окончательно.
– Вставай. Идем, нужно кое-что проверить, – бледный, взмокший Дима подал напарнику руку и помог подняться, потом протянул ружье и поманил за собой. Он равнодушно перешагнул через останки существа, оставляя на полу цепочку кровавых следов. Мужчина остался стоять на месте, будто парализованный.
– Это… пойдем отсюда, а? – выговорил Денис и не узнал собственного голоса, настолько жалко и испуганно он прозвучал.
– Здесь уже безопасно, берсерки не живут стаями, выживает сильнейший. Эта особа жила здесь одна. Я хочу посмотреть в глаза Николаю. Мне еще много чего у него нужно выяснить, – Денис не узнавал товарища, на лице «заморыша» вновь появилось неуловимое, но отчего-то весьма неприятное выражение. Что-то вроде чувства собственного превосходства.
Дмитрий почувствовал на себе тревожный взгляд напарника. Выдохнул. Обернулся.
– Нет, экспериментов больше не будет. Это отголоски прошлого, моя расплата за преступления. Прости, что втянул тебя… Давай поспешим, у нас слишком много дел, – юноша говорил устало, бесцветно, и Денису стало совестно за свои мысли. В конце концов, парень его спас, второй раз за сутки.
Николай сидел в углу, уткнувшись лбом в колени, безучастный и безразличный ко всему.
– Вставай. Ты идешь с нами на склад, – приказал Дмитрий.
– Это все. Здесь только вы и я. Пристрели меня, окажи милосердие, – сипло выговорил мужчина, не поднимая головы.
– Идем. Нам нужно поговорить. У меня слишком много вопросов, – молодой ученый поднял старика за шиворот, подтолкнул вперед.
Спустя пару минут они устроились за закрытой дверью хозяйственной комнаты, и пока Денис собирал в рюкзаки продукты и медикаменты, Дима сел напротив Николая и начал допрос.
– Вы поняли, что противоядием от грибов является мох, похвально. Правда, его тоже нельзя употреблять в больших количествах, откроется такая зверская язва, что врагу не пожелаешь. Бункер Метровагонмаш, увы, для жизни непригоден. А теперь я слушаю тебя: что происходило в те две недели после эвакуации? Особенно меня интересует история про берсерка.
– Кого? – пленник на секунду поднял глаза и снова уставился в пол.
– То существо в карцере. Все. С самого начала.
– А пошел бы ты, – устало бросил мужчина.
В глазах Дмитрия блеснул недобрый огонь.
– Николай Ильич, – вкрадчиво проговорил юноша. – Ты ведь знаешь, что я могу тебе очень больно сделать, я умею. Перед смертью хочешь помучиться? Я обеспечу.
Тот взглянул с горечью и заговорил.
– Чертов дневник Алексеевой. Проклятый ее ребенок. Жили спокойно, все хорошо было, а как мы со Славкой его в бункер приволокли, началось…
Дима не перебивал, сложив руки на коленях, внимательно слушал.
– Что, юнец, думаешь, я пыток испугался, поэтому разболтался? – тоскливо спросил Николай, поднимая взгляд. – Нет, не страшно мне уже ничего, считай, исповедуюсь тебе перед смертью. Ты мне только одно скажи, Егор и Женька живы?
– Все мертвы. Бункера военных и Теплоцентрали больше не существует. Я все расскажу. Но ты – первый.
Коля провел ладонью по лицу, поджал губы, справляясь с собой.
– Я знал. Наверное. Хорошо. Через три дня после того, как ты приказал оставить здесь больных и немощных, бункер будто бы окутало черное облако. Кто успел спрятаться в хозблоке и у дальней двери, мучились глюками, все казалось, кто-то ходит, мальчишки вообще как будто мультики смотрели, все спрашивали, что за цветные картинки на стенах. А потом у молодежи начало мутиться сознание, начали бросаться друг на друга и успокаивались, только когда их по разным углам растаскивали, рядом находиться не могли. Виталий, которого ты все часовым называл, подметил, что эти черные облака стороной обходят мох на стенах, ну а где наша не пропадала. Мы его взяли да сожрали, и сразу стало легче, вот, жевали до последнего. А потом силы кончились, ты ведь тут больных оставил, сидели в уголке, только до кладовки ползали. С молодыми стала какая-то ерунда твориться, начали от света орать дурниной и по полу кататься, как будто их жгли заживо, мы свет и выключили. А ночью проснулись оттого, что Катенька наша, самая здоровая из всех, товарищей своих погрызла и за нас с ребятами принялась, за тех, кто выжил. Ну, мы ее в карцер затолкали, а она выла так, что поджилки тряслись, тут мы и поняли, что с ней что-то совсем не то творится, сошла девочка с ума. Я с ней рядом все сидел, успокаивал, кормить пытался, только тушенку она не признавала. Я ей тогда живую курицу кинул – вот это да, за милую душу ушло. Девочка наша, как начинала хотеть жрать, бросалась на стены, до крови разбивалась, а боли как будто и не чувствовала. И с фонариком к ней заходить нельзя было, ее аж корежило всю от света. Такие дела. Двое наших умерли на той неделе, мы тут уже в темноте привыкли, и свет не нужен, да и куда нам ходить. Оставили одну лампу в комнате, сидели там, ждали смерти, мох жрали, тушенкой закусывали. Кур я всех Катеньке скормил, последнюю вчера утром выдал, ну вот и подумал, что она голодная, и вас, уродов, за милую душу порвет и сожрет. Толкнул тебя, выпустил девочку, а вы ее так, по стенам… Она ведь живая была, человек. Из бункера автоконструкторов с нами после пожара по снегу пришла. Но вот рассудком тронулась…
Николай закончил рассказ и привалился к стене. Долгая беседа отняла у больного последние силы.
– Увы, она не человек. По стечению обстоятельств, концентрация спор грибов в вашем бункере оказалась такой, что под воздействием повышенной температуры тела превращала человека в берсерка, создание, которое отличается повышенной агрессией, полной невосприимчивостью к боли, светобоязнью и способностью организма к перевариванию чистого, не обработанного термически или иначе белка, иными словами, сырого мяса. Мы с Геннадием Львовичем работали над каплями берсерка, сумели в лабораторных условиях добиться точно такого же эффекта, однако до сих пор не сумели понять, как оставить человека разумным при сохранении прочих равных характеристик. Впрочем, ваше гениальное открытие мха в качестве антидота может помочь в экспериментах… – Дима осекся. – Нет. Никаких больше экспериментов. Все мертвы. Доктор Менгеле, Марина, Рябушев, все палачи заслужили свой котел в аду. А я больше не играю в эти игры…
– Дима… Я умираю, просить о помощи не буду, да и ты не сможешь уже помочь. Расскажи только, что случилось с Егором и Женей? Что с Мариной и ее малышом, Сереженькой? – Николай с хрипом втягивал воздух, было видно, что каждое слово дается ему с огромным трудом. Смерть уже стояла за плечом храброго разведчика.
Молодой ученый пересказал мужчине события последних двух недель. Коля не перебивал, но его лицо от слова к слову становилось все белее. Наконец рассказ завершился. Разведчик приподнялся на локтях.
– На смертном одре не проклинают, поэтому считай, что от лица убежища Метровагонмаш я тебя прощаю, – с каким-то неуместным, даже чрезмерным пафосом проговорил он. – Обещай мне, что поможешь жителям Нагорного спастись от грибов, обещай, что куда бы ты ни пришел, твои эксперименты будут отныне на благо выжившим!
– Прошлые эксперименты тоже были на благо. Как я считал. Судить уже не мне, Доктор Менгеле забыл объяснить, где добро, где зло, и слишком уж долго я верил, что делаю благое дело. Теперь все в прошлом. Я помогу бункеру Нагорного и исчезну навсегда. Это решено. Вам я могу сказать – отправлюсь замаливать грехи и погибну по дороге, так всем будет лучше… – очень тихо и горько произнес Дмитрий, сжимая ледяные пальцы Николая в своих, горячих, полных жизни.
– Благословляю тебя, – кивнул мужчина и закрыл глаза. Еще несколько минут Дима держал его за руку, слушая затихающее дыхание, и наконец поднялся.
– Денис, идем. Он умер. Нам больше нечего делать здесь.
В коридоре юноша срезал несколько пригоршней мха со стены, бережно обернул тканью и убрал в пакет. Достал предусмотрительно захваченный в хозблоке блокнот и ручку и торопливо начал что-то записывать, пока товарищ помогал ему застегивать химзащиту. Левая рука по-прежнему была непослушной и холодной, Диме даже показалось, что пальцы стали чернеть, от ладони вверх по запястью расползался холод. Но сейчас все это казалось уже неважным. Расчеты молодого ученого оказались неверны, и у бункера в Нагорном не было обещанных двух недель. Разве что три дня – и то на пределе возможностей. Нужно было торопиться.

Глава 8
Поход

В убежище добирались сквозь пургу, снег мгновенно залеплял окуляры, видимость ограничивалась парой шагов. Когда впереди показались знакомые заснеженные крыши дачных домиков, уставший, шатающийся под тяжестью неподъемного рюкзака Дима едва не заплакал от счастья.
Денис забарабанил в дверь условным стуком, ему открыли сразу же, будто ждали. Показался встревоженный, нервный Бугай.
– У нас ЧП. Аля пропала, – с порога заявил он. – Ушла вчера в ночь и не вернулась.
Дмитрию показалось, что его облили ледяной водой с ног до головы, по взмокшему позвоночнику пробежала дрожь.
Юноша сбросил рюкзак и опрометью бросился назад, в белую круговерть, не видя и не слыша ничего вокруг.
– Стой! Стой, дурак, пропадешь! – неслись ему в спину крики, но Диме было все равно.
Аля пропала. Его Аля, его девочка, беременная, слабая, в снежной буре, совсем одна!
– Алевтина! Аля! – парень сдернул противогаз, и в разгоряченную кожу мгновенно впились тысячи иголок. Он кричал, разрывая горло: – Аля! Аля!
Наплевать на мутантов, бродящих по поверхности, наплевать на ядовитый радиоактивный снег! Только бы найти ее, спасти. Все остальное неважно.
Ноги сами несли разведчика куда-то, он летел, не разбирая дороги, и лишь чудом услышал в завываниях ветра слабый стон.
– Аля! – крикнул он, бросаясь на звук.
Девушка лежала в сугробе, из-под капюшона плаща выбивались растрепанные мокрые волосы, снег вокруг окрашивался красным, штаны были насквозь пропитаны кровью.
– Дима… – чуть слышно выговорила она и тотчас скорчилась, застонала от боли.
– Все хорошо, – ободряюще зашептал Дмитрий. – Ты рожаешь, это просто схватки, потерпи! Мы сейчас будем дома…
Он подхватил подругу на руки и поспешил по своим следам назад. Ветер сбивал с ног, парусом надувал полы защитного костюма, Аля выгибалась и дергалась у него в руках, до крови закусывая губу, у нее не было сил кричать. Дыхание перехватывало, воздуха отчаянно не хватало, непривычный к таким нагрузкам организм работал на пределе возможностей, но Дима стискивал зубы и шел. Шаг. Еще шаг. След в след, только бы дойти. Еще шаг. Пожалуйста, только бы дойти!
У здания, где был спуск в убежище, его уже встречал Денис.
– Дэн, скорее, грейте воду, буди Елену, Аля рожает! – прохрипел Дмитрий, спускаясь в подвал.
Он осторожно опустил Алевтину на пол, вокруг уже собирались жители убежища – любопытные, сочувствующие.
Девушка до боли вцепилась ногтями в запястье Димы, шептала что-то.
– Спаси… спаси меня… – разобрал юноша.
– Разошлись все! – рявкнул он, срывая голос, зеваки, не ожидавшие такой реакции от «заморыша», отпрянули.
Одной рукой Дима расстегивал пуговицы на защитном костюме подруги. Наконец она осталась в рубашке и окровавленных брюках, взмокшая, бледная, едва не теряющая сознание от боли.
Подоспела Леночка, поманила Дмитрия за собой. Он подхватил Алю на руки и унес в отдельную комнатку, подальше от любопытных глаз.
– Иди, дальше я сама, – неприветливо буркнула Лена, выставляя Диму за дверь. Тот не сопротивлялся, вышел в общий зал, обессиленный, растерянный.
Наконец он несколько пришел в себя и тотчас поспешил к рюкзаку, который они с Денисом принесли из бункера Метровагонмаш. Его интересовали медикаменты, впопыхах разведчики выгребли из шкафчиков все, что там было.
Молодой ученый торопливо откладывал в сторону то, что могло пригодиться. В своих лабораториях он сам не раз принимал роды, но тогда казавшиеся бесконечными запасы лекарств Доктора Менгеле и полковника решали любую внештатную ситуацию. Сейчас приходилось довольствоваться парой ампул новокаина, распечатанным, сомнительной стерильности шприцем, парой флаконов зеленки и ватой.
– Мы там воду вскипятили… – окликнул юношу Бугай.
– Спасибо. Несите тряпки, какие есть, их нужно прокипятить. Постучите, я к Елене. Не заходите туда, очень прошу.
Тонкая створка совсем не заглушала криков, Алевтина испытывала невыносимые муки в схватках, и Дима всем нутром ощущал: что-то не так.
Лена склонилась над лежащей на грязном матрасе девушкой – взмокшая, испуганная.
– Ты здесь… – с видимым облегчением выговорила она. – Я не знаю, что делать.
Дима опустился на колени рядом с Алей. Та, корчась от боли, свела ноги, стыдясь.
– Тише, тише, я помогу, я знаю, – ободряюще зашептал юноша.
От новой схватки Алевтина выгнулась всем телом, судорожно хватая воздух. Дима вспоминал все, чему учил его Геннадий Львович, часы, проведенные в практически стерильной операционной наставника. Тогда… Тогда он не был так ласков и осторожен, считая роды физиологическим процессом, командуя и прикрикивая на рожениц.
Одной из его пациенток было около сорока, и первого ребенка она родила в мытищинском роддоме еще до Катастрофы. Тогда она бросила меткую фразу: «карательная гинекология», усмехнулась сквозь боль и сказала, что ничего не изменилось, когда люди спустились под землю из разрушенных городов. Как были роды самым унизительным и тяжким мероприятием, благодаря «любезности» циничных докторов, так и теперь все по-прежнему. Диме это показалось очень странным: неужели в мирное время, когда не были столь ценными медикаменты и драгоценное обезболивание, акушеры, профессионалы с многолетним стажем, специально учившиеся помогать роженицам, не могли ничего сделать для страдающих и беспомощных женщин?
Сейчас ему хотелось сделать все, и даже больше, но он не мог сделать ни-че-го.
– Терпи, пожалуйста, терпи…
Теперь, в первый и единственный раз, когда ему хотелось облегчить муки женщины, он оказался бессилен и был вынужден причинять ей новую и новую боль.
Алевтина извивалась под его руками, слабо понимая, что он хочет помочь, пыталась его оттолкнуть. Лена держала ее ноги изо всех сил. Дима выдохнул, закусил губу. Все было плохо, очень плохо.
Он отозвал Елену в сторону, Аля, получив передышку, затихла, скорчилась.
– Я не смогу спасти обоих. У нас не хватит лекарств, времени тоже нет.
– И что ты предлагаешь? – женщина посмотрела испуганно, в ее глазах плескалось отчаянье.
Дмитрию не хотелось произносить вслух. Снова решения, снова распоряжение чужой жизнью.
– Ребенок погибнет, – наконец, выговорил он.
Медик помрачнела, затеребила рукав.
– Ты точно не сможешь помочь двоим? – в ней боролись здравый смысл и не вытравленная даже за двадцать лет установка: «прежде спасай ребенка».
– Нет. Либо младенца, либо ее. И я решение принял.
Елена отвернулась, выругалась под нос.
– Делай. Если ты уверен, делай.
Дима снова присел рядом с Алевтиной, Лена ушла за прокипяченной тканью, оставив их наедине.
– Ты меня слышишь? Послушай, милая, девочка моя, сейчас будет больно, очень больно, но потом тебе полегчает. Слышишь меня? Я с тобой, рядом, пожалуйста, потерпи немножечко, хорошо? Потом станет легче. Я люблю тебя.
Аля смотрела доверчиво, с надеждой, ее карие глаза были широко распахнуты, и в них была мольба, просьба о спасении. Юноша взял ее за руку, целовал тонкие пальцы, прижимал к щеке, и в этом жесте беспредельной нежности было все то, что многие годы жило и копилось внутри, запертое в клетку цинизма и жестокости. Сейчас оно выплеснулось наружу, на эту почти незнакомую девушку, в которую молодой ученый влюбился в одно мгновение и без памяти, презрев все условности и доводы разума. Как ему хотелось облегчить ее мучения! Как хотелось закрыть собой от всего мира…
В комнату вернулась медик – хмурая, злая, видимо, она успела посоветоваться с кем-то еще, и ее накрутили по полной.
Дима встал, размял пальцы, ополоснул руки горячей, почти обжигающей водой. Как справиться одной рукой? Вторая висела плетью вдоль тела, бесполезная и чужая.
– Приступаем. Лена, все мои указания выполняешь четко, быстро, но без суеты. Аля, соберись и терпи. С богом!
Юноша выдохнул, справляясь с чувствами и эмоциями. Представил, что на месте девушки лежит одна из многочисленных рожениц бункера военных, одна из тех женщин, чья боль и дальнейшая судьба ему были практически безразличны. Так было нужно. Так проще было унять дрожь в руках.
А дальше все смешалось в бесконечную круговерть – крики Алевтины, его собственный голос, строго и бесстрастно отдающий распоряжения, кровь на руках, на грязном матрасе. Не было только плача новорожденного. Его тельце с деформированной, будто скомканной головкой Лена завернула в тряпки и унесла.
Капли зеленки на почерневших джинсах, конвульсивно подергивающаяся ладонь Али с изломанными ногтями. Все позади.
– Все кончилось, родная. Больше не будет больно, все кончилось, все хорошо, – шептал Дима, обнимая девушку. Она прижалась к нему, горячая, потная, сжала в своих ладонях его руку и не хотела отпускать.
Они уснули вместе – Алевтина на матрасе, укрытая одеялом, юноша – рядом, на бетонном полу, не выпуская ее ладони из своей. Минувшие сутки измотали их обоих, не было сил говорить, задавать вопросы. Сон. Только целительный сон – спасение.

* * *

Дима проснулся, когда его настойчиво потянули за рукав рубашки.
– Мы ошиблись в расчетах! – тревожно прошептала ему в ухо Алевтина.
Юноша приподнялся на локтях. Аля была совсем бледной, губы искусаны, запеклись болячками, грязные спутанные волосы прилипли ко лбу. Карие глаза были почти безумными.
– Я знаю. У нас есть сутки. Только вот что делать дальше, не представляю. Тебе на восстановление нужно не меньше недели, а у нас ее нет.
Девушка раздраженно тряхнула головой и села.
– Нам не нужно идти в Москву. В метро нас ничего хорошего не ждет. Да и куда? Медведково и станции вниз до ВДНХ нежилые, на ВДНХ нас не пустят, у них своих проблем выше крыши. На Алтуфьево и дальше тоже нам не особо рады будут, Комсомольская и прочий Бульвар Рокоссовского – под коммунистами, поставят к стенке – и расстрел. Щелковская и Первомайская перенаселены, там своих идиотов хватает, и без нас обойдутся, – длинная тирада далась девушке с трудом, Алевтина уронила голову на подушку и закрыла глаза.
– Не темни, – недовольно перебил Дима. – Ты что-то знаешь, ведь куда-то тебя понесло в ночь, сквозь пургу. Куда мы должны пойти?
– В Загорянку. Там большой бункер под бывшей воинской частью. Там нас должны принять.
– Должны принять, или ты туда таки добралась и договорилась, что нас примут? Аля, скажи честно, ты уверена, что нас там ждут? Я не стану сейчас задавать вопросов, откуда ты это знаешь, просто скажи точно. До Загорянки далеко, если нам не откроют, без жертв не обойдемся, идти обратно через Лосиный остров, кишащий всякой дрянью и грибами, не лучшая идея.
– Жить хочешь? Тогда – в Загорянку, – раздраженно бросила девушка. Она прижалась щекой к его ладони и резко села. – Что с твоей рукой?
В тусклом свете лучинки было заметно, что пальцы потемнели, Дима не чувствовал ничего ниже запястья.
– Ах, это. Ерунда. Наверное, – невнятно пробормотал он, мысли были где-то совсем далеко.
Договорить им не дали, в комнатку влетела Лена и потянула Дмитрия за собой, он даже не успел спросить, что происходит.
Двое мальчишек лет четырех, может, меньше, тяжело дышали, скорчившись в углу, невнятно взрыкивали сквозь хрип. Молодой ученый побледнел. Очень уж хорошо ему было знакомо это состояние, сколько опытов было проведено, и начиналось все так же…
– Всех в зал, быстро! – выкрикнул парень, бросаясь к рюкзакам. Там, на самом дне, бережно завернутое в тряпочку, было их спасение.
– Что происходит? Что случилось? – слышались выкрики. Дима раздал по несколько кусочков мха каждому из присутствующих и заставил съесть. Жители Нагорного морщились, но послушно жевали, после рассказов Дениса об их приключениях на поверхности и почти чудесного спасения Али с юношей не решались спорить.
Дмитрий на пару минут вышел к Алевтине, потом вернулся и остановился в центре. В его походке и дерганых движениях была паника. Он успел переговорить с Бугаем, дети почти всю ночь играли у дверей, взбираясь туда-сюда по лестнице, а значит, сомнений быть не могло.
– Я ошибся в расчетах. У нас нет двух недель, нужно уходить. Прямо сейчас. Час – на сборы, с собой берите только нужное, мы идем в Загорянку, там большой бункер, будем стучаться к ним. Переход в метро невозможен. Больные малыши вдохнули слишком большую концентрацию грибов, процессы в их организмах необратимы. Чтобы этого не случилось с нами, нужно бежать, и как можно скорее, – голос ученого прозвучал совсем безнадежно.
Дима не знал, правильно ли они поступают, ничего не слышал про Загорянку и принял решение, поверив Але на слово. Ему повезло, последние несколько дней позволили «заморышу» завоевать если не полное доверие, то, как минимум, авторитет. Значит, так нужно…
Собирались впопыхах, вопросов никто не задавал, было не до того. Женщины скидывали в рюкзаки немногочисленные пожитки, мужчины проверяли оружие.
Дима отозвал Бугая в сторону, замялся, не зная, как начать неприятный разговор.
– Детей нельзя брать с собой. Через некоторое время они станут опасны. Мы не можем им помочь, процессы необратимы…
Борис Борисович побледнел, посмотрел с сомнением, но усталые, полные отчаянья глаза парня были красноречивее слов. Бугай кивнул, медленно, будто с усилием, и отошел.
Дмитрий вернулся к Але. Девушка сидела на грязном матрасе – растрепанная, с темными кругами под глазами.
– Как ты пойдешь? Сможешь?
– Где наша не пропадала, – мрачно махнула рукой Алевтина, вставая. Она нашла в углу заскорузлые от крови джинсы и без малейшей брезгливости натянула их на ноги. – В раскорячку пойду, как ковбой. И да… Спасибо тебе. Я перед тобой в долгу, ты мне жизнь спас.
Аля обняла Диму, прижалась к нему всем телом – такая хрупкая, маленькая без огромного живота. Ему хотелось спрятать ее от всего мира, закрыть собой, от нежности и любви защипало в носу, потянуло где-то ниже пояса.
– Я люблю тебя, – шепнул он ей на ухо.
Девушка отпрянула, в ее глазах было что-то странное: боль, стыд, а вместе с этим – глубокое и чистое чувство.
– Я тоже тебя люблю…
Дмитрий пришел в себя после суеты сборов уже на улице, среди сугробов, поблескивающих в тусклом дневном свете. Бункер остался позади, безлюдный и безжизненный.
Хотя… Тут молодой ученый врал самому себе, и эта мысль зудела надоедливым комаром, тревожила. Там остались дети. Дима соврал Борису Борисовичу, малышей можно было бы спасти, но – не здесь и не сейчас, нужны были лекарства, лаборатория… Так что, пожалуй, сказал почти правду. Только вот совесть почему-то заедала и мучила. Лена кричала, ругалась у порога, не хотела уходить, мужчины вывели ее, и теперь она шла где-то позади, едва переступая ногами по глубокому снегу. А дети… Их оставили спящими возле дверей, ребята даже не поймут, что их бросили, без медикаментов это не люди – берсерки, кровожадные и неуправляемые. Опасные для всех остальных. Не уберегли, не доглядели. И теперь, ради дела выживших… Дмитрий передернулся, слишком уж его мысли напоминали пропаганду полковника и Доктора Менгеле. Впрочем, на рефлексию времени не было.
Аля шла рядом, чуть пошатываясь, ее тяжелое дыхание слышалось даже сквозь противогаз. Только бы ей дойти. Обессиленная, больная… Дима попытался подхватить ее под локоть, но девушка раздраженно оттолкнула его руку, боясь показать свою слабость.
Сбоку от колонны шли Бугай, Ефремыч и Денис с ружьями наизготовку, по центру – Лена и Галя, рядом Васятка и парнишка, чьего имени Дмитрий не запомнил, вели бабу Шуру, еще двое помогали идти усталому старику. Остальные замыкали, за старшего остался Бандит в своей неизменной бандане с черепами, которую он залихватски намотал поверх противогаза.
Снег прекратился, но мутные тяжелые тучи плыли низко-низко, предвещая очередную бурю, солнце не проглядывало сквозь их ватную пелену.
Аля показывала дорогу. Вышли почти к самым Мытищам, когда девушка махнула рукой налево и повела всех отчего-то не к Теплоцентрали, а левее, вдоль кладбища, в сторону мемориала и леса. Дима насторожился, но уверенные шаги спутницы заставили его подавить в себе червячка сомнений.
И все же что-то было не так.
– Аля?
Девушка обернулась, дернула плечами.
– Хочешь спросить, почему мы свернули? Возле ТЭЦ появились тифоны, обойдем кругом, через мемориальное кладбище, и свернем в Мытищи дальше, – нервно ответила она, раздраженная вопросами.
Что-то в ее словах показалось Диме странным, что-то зацепило слух, но что? Он не смог понять.
– Хорошо. Я тебе верю.
– Нужно сходить в разведку. Оставим основную группу у мемориала, сами быстро проверим переход и вернемся обратно. Борис Борисыч! – Алевтина поспешила к Бугаю, что-то торопливо заговорила ему почти на ухо.
– Тьху, мать! – в своей манере выругался командир. – Ну, надо так надо. Ребята, привал!
Жители Нагорного устраивались на отдых прямо на снегу, в тени полуразрушенных колонн памятника погибшим во всех войнах. Две гранитные стелы устремлялись в небо, ни Катастрофа, ни годы не смогли их сломать до конца.
– Может, мы с Денисом сходим в разведку, а ты останешься здесь и передохнешь немного? Ты еле идешь, это не женское дело, – Дима мягко обнял Алю за плечи, попытался усадить на землю и тотчас получил по рукам.
– Оставь свои шовинистические замашки, иначе я на тебя обижусь! – рявкнула девушка. – Думаешь, если ты меня раз увидел полудохлой и помог, все можно теперь?!
Юноша, не ожидавший столь яростного отпора, отшатнулся, примирительно вскинул руки.
– Ладно-ладно. Тоже мне, шовинистические замашки, а я от всей души, между прочим! Я же люблю тебя, глупая женщина! – обиженно, но, вместе с тем, не без издевки протянул он.
Алевтина скатала в руках снежок и со всей силы запустила ему в лицо. Пока Дима очищал залепленные окуляры, девушка ушла далеко вперед. Молодой ученый на пару мгновений остановился, сощурился, наблюдая за ее уверенными движениями, ее походка была неуловимо знакома, что-то очень-очень близкое, почти родное было в ее фигуре, манере двигаться. И даже резкие вспышки ярости, которые столь же быстро гасли, почему-то не удивляли, это все он видел, и не раз… Но сознание упорно не желало собирать осколки мыслей в единую картину.
Аля обернулась и нетерпеливо махнула рукой, и Дима поспешил за ней. За размышлениями он будто выпал из реальности, позабыв, что находится не под защитой уютных подземелий, а среди заснеженного города, где в любой момент могла подстерегать опасность.
Девушка явно торопилась, спешила оказаться под сенью деревьев, Дмитрий с трудом догнал ее почти у самой кромки леса. Мемориал остался довольно далеко позади, и на его фоне фигурки их спутников казались совсем маленькими.
Аля остановилась под деревом и оглянулась назад, будто чего-то ожидая. Вдруг далекий, разрывающий душу многоголосый крик понесся над заснеженными могилами кладбища, белая гладь разорвалась фонтаном ледяных брызг, и огромный силуэт тифона заслонил собой гранитные стелы и копошащихся под ними людей.
Дима бросился назад, слабо понимая, что он делает, желая лишь защитить тех, кто стал ему друзьями, но не сумел сделать и пары шагов. Алевтина вцепилась в его рукав и не отпускала.
– Стой, дурак, пропадешь! Им уже не помочь! – кричала она.
Послышались редкие выстрелы и снова – леденящий вопль. Молодой ученый зачарованно смотрел, как по снегу разливаются алые пятна. Молниеносно, одного за другим, адский змей убивал его товарищей, а он стоял и бездействовал…
Сквозь марево взметнувшейся пороши от мемориала отделились две фигурки, они бежали через поле, увязая по колено. Дима вырвал руку и бросился им навстречу, готовый стрелять, если змей продолжит преследование. Но тифон пожирал добычу, одним человеком больше, одним меньше – такие мелочи не заботили монстра. Его чешуйчатый хребет то взмывал вверх, то опускался вниз, и омерзительный звук раздираемой плоти и ломающихся костей был слышен даже здесь.
Аля выбежала из-под деревьев вслед за ним, и разведчиков едва не сбили с ног Бугай и Лена, последние из жителей Нагорного, оставшиеся в живых.
– Тьху, мать… – прогудел Борис Борисович, падая на снег. Его мелко трясло, ружье в руках ходило ходуном, и он не мог его отпустить даже сейчас, когда опасность миновала, настолько от страха свело пальцы.
Елена стащила противогаз и захлебывалась слезами на плече у Али, а та гладила ее волосы.
– Мне жаль… – прошептала девушка, помогая более-менее успокоившейся женщине оправиться и прийти в себя. – Я не могла подумать, что будет так…
– Они все умерли, – горько сказала Леночка, отвернулась, всхлипнула. – Эта тварь сожрала всех…
– Нам нужно идти. Здесь небезопасно, – Дима передернулся от банальности собственной фразы, но нужные слова не шли.
Его мучило новое, неизведанное чувство жалости, безвозвратной потери. Он часто видел смерть, да что уж, не один раз сам с особой жестокостью убивал людей во время своих экспериментов, но сегодня впервые на глаза наворачивались злые, бессильные слезы скорби по погибшим друзьям, по тем, кто не отвернулся, поделился последним с «заморышем», зная его историю.
Дальше шли молча, внимательно, до рези в глазах вглядываясь в белое ничто.
Вышли на Волковское шоссе и свернули в промзоны, мимо разрушенных складов и терминалов с обвалившимися крышами. Было тихо, перед очередным снегопадом мутанты расползлись по своим норам, или судьба смилостивилась над последними четырьмя перепуганными людьми, оставшимися в живых.
Мытищи были окончательно и бесповоротно мертвы. Дима с тоской оглядывал знакомые места. Раньше здесь стоял кордон, разведчики сменялись, охраняя территорию части и вход в бункер от незваных гостей. Здесь в первый раз поймали любопытствующих сталкеров из убежища автоконструкторов. Бедные парни! Потом они отправились в лабораторию за непослушание и горячий нрав, молодой ученый помнил их первый день, и что с ними стало спустя две недели. Живыми оставались только их глаза – молящие, уже покорные. Судьба дала Мытищам шанс, и не один, здесь было четыре убежища. Все они погибли по вине тех, кто решил, что вправе распоряжаться человеческими судьбами. Горько. Горько и больно было сознавать, что и сам он был виновен в том, что город стал пустым и безжизненным.
Заснеженные улицы казались бесконечными, и Дима уже не чувствовал замерзших ног, когда беглецы вышли к станции Мытищи. Дальше решили идти по железнодорожным путям, так было безопаснее, да и шансов сбиться с курса куда меньше. Карты, разумеется, ни у кого не было.
Аля тяжело опустилась на упавший бетонный блок забора, ограждавшего платформы. Ей было худо, из-под противогаза вырывалось хриплое дыхание. Дима опустился рядом с ней, приобнял за плечи.
– Ты можешь идти? Если хочешь, там торговый центр, можно устроить привал, у нас там раньше была ярмарка, подвал безопасен, – заботливо предложил он.
– Все хорошо, – отмахнулась девушка, но в ее голосе была усталость. – Нужно идти, ночью будет сложнее, все фонари остались в рюкзаках ребят, которых сожрал тифон. Лучше поторопиться.
Дальше пошли по путям, переступая гнилые шпалы, утопая в сугробах. Железная дорога шла через лес, и Дима перед отправлением достал из своего рюкзака пару пригоршней мха и раздал товарищам.
Черные тени в зеленых отсветах больше не были опасны для беглецов, и тем не менее, все, как по команде, ускорили шаг, испытывая тревогу и иррациональный ужас.
Вдалеке завыли собаки, где-то в городе раздавался мерный стук, будто колотили молотком по железной бочке, это бил крыльями по крышам летучий монстр. Бугай тревожно вглядывался в небо, по привычке направляя дуло ружья туда же, куда и взгляд, но бестия так и не появилась над головами. Погода была не летная, слишком низкие тучи, скоро должен был пойти снег, твари это чувствовали.
Справа мелькнули разрушенные ангары и здания КБ АТО, где-то под ними лежал в руинах черный, сгоревший по вине Алексеевой бункер, где провел свои детские годы Женя. Там, наверное, он плакал и смеялся, чувствовал, дружил. У Димы на душе было тяжко, как же ему хотелось повернуть время вспять! Тогда бы он своими руками убил Доктора Менгеле и полковника Рябушева, погиб как герой и остановил эту страшную машину разрушений.
Беглецы с трудом перебрались через обломки эстакады, рухнувшей прямо на рельсы, и поторопились дальше.
По сторонам потянулась мертвая пустошь города Королева, на бетонном ограждении бывшего ракетного завода НПО «Энергия» сохранилась кокетливая розовая краска, такая неуместная в погибающем мире.
Прошли мимо платформы Болшево, за перекошенной оградой виднелись почерневшие и покрытые ржавчиной остовы маршруток, которые так и не уехали в свои рейсы и встретили здесь свой последний час. На киосках сохранились какие-то вывески, одна из них гласила: «Цветы». Диме подумалось, что живи они в мирное время, он бы каждый день заходил в эту палатку и дарил Але букет роз. А сейчас… Что он может сделать для нее? Защитить, уберечь? Едва ли, еще вопрос, кто кого, эта гордая и независимая юная особа даст фору десяти разведчикам. Впрочем, молодой ученый видел ее иной – умоляющей о спасении, беспомощной, и, в общем-то, спас ей жизнь. Так что… Наверное, после Катастрофы спасенная жизнь стоила всех букетов мира.
Дальше потянулись покосившиеся сельские домики, запорошенные снегом по самые крыши, среди выросших почти до небес деревьев. Занятый своими мыслями, Дмитрий, тем не менее, внимательно смотрел по сторонам, стараясь не пропустить посторонних движений, слух работал на пределе возможностей.
На мгновение между домами мелькнул силуэт, неясная тень – будто бы человек. Юноша замер, завертел головой, ствол автомата в его руках описывал дугу. Нет, показалось. Измученное воображение и уставший разум рисовали то, чего не было. Да и Бугай, куда более опытный разведчик, чем он, непременно бы заметил, случись что-то нештатное. Выдохнуть. Показалось.
Над головой потихоньку сгущались тучи, темнело. Зимние дни – короткие, было едва ли больше пяти часов вечера, а уже смеркалось. Аля раздраженно дернула плечами и пошла еще быстрее. Каждый шаг давался ей с трудом, она чуть пошатывалась, и Диме казалось, девушка вот-вот упадет, однако после ее жесткой отповеди он не решался больше предлагать помощь и лезть с советами.
Впереди показалась очередная платформа, но до нее так и не дошли, свернули направо, куда уходило ответвление путей. Лена шла тяжело, то и дело останавливалась отдышаться, потом догоняла, опираясь на руку Бугая, но не жаловалась.
Шли, как показалось Дмитрию, бесконечно долго. Уже почти совсем стемнело, были видны лишь зыбкие силуэты. Наконец железнодорожные пути уперлись в ржавые ворота бетонного забора, за которым скрывалась очередная подмосковная промзона.
Аля остановилась, держась за забор, поманила Диму к себе.
– Поищи в моем рюкзаке флягу, пожалуйста, – попросила она. Юноша положил автомат на землю и сунул руки в брезентовый мешок.
Алевтина выпрямилась. Опустила руку за пазуху, и в ее ладони оказался маленький, будто игрушечный пистолет. Дальше все было как в тумане. Раздались два выстрела, Лена и Борис Борисович упали, как подкошенные, в плащах химзащиты дымились на морозе аккуратные дырочки, и во все стороны алыми ручейками растекалась кровь, растапливая снег.
Юноша еще долго видел перед внутренним взором глаза Елены, широко распахнутые, совсем по-детски обиженные: за что?
Девушка повернулась к Диме, держа его на прицеле, подняла с земли оружие.
– Вперед, – приказала она.
Юноша задохнулся от страха и неожиданности, слишком уж быстро развивались события. В голове была черная муть, смесь ужаса и непонимания. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Дмитрий послушно пошел вперед.
Аля завела его в одно из покосившихся зданий, приказала сесть, пленник молча повиновался. Девушка устроилась напротив него, ствол пистолета по-прежнему смотрел парню в грудь.
– Ну, вот все и кончено. Жаль, конечно, что тифоны не сожрали их вместе с остальными… – пробормотала Аля.
– Почему?! Почему ты это сделала, зачем ты их убила?! – в истерике крикнул Дима.
– Прекрати орать. Я их убила, потому что мне не нужны лишние люди. Остальных сожрал змей, иначе мне пришлось бы пристрелить и их, – бесстрастно ответила Алевтина.
– Ты знала, что будет так… – ахнул парень, осененный внезапной догадкой.
– Конечно же, знала. То, что Бугай и Лена остались в живых, – досадная случайность, которую я исправила.
– Но откуда… Как?!
– У тифонов логово под памятником, уютная такая подземная нора. Наши несчастные товарищи не смогли бы сидеть молча и не дышать, верно? Тифон отлично их услышал. Удивительно, почему я, прожившая всю жизнь здесь, в Загорянке, знаю это, а ты, мытищинец, – нет.
– Но… Мы же стояли рядом, говорили с тобой, ты даже накричала на меня, почему тифон не напал на нас? Как ты это сделала? – Дима был почти в панике. Насмешливые глаза Алевтины пугали, сводили с ума.
– Тифон – змеюка тупая и медленная. У нас было не меньше пятнадцати минут, прежде чем эта тварь сообразила бы, что на поверхности шарахается вкусный обед. Предостаточно времени, не так ли? Поэтому я выслушала твои шовинистические излияния и быстренько увела тебя оттуда. Забавно, правда? А вот Бугаю и Лене повезло – или не повезло… Знаешь, мне жаль было их расстреливать, все же два года бок о бок, и эти ребята, пожалуй, были самыми приятными из всей этой нагорновской шушеры. Даже как-то не по себе…
– Почему я еще жив? – задал Дима в лоб тревожащий его вопрос.
Алевтина взглянула на него устало, чуть прищурившись. В ее глазах читались двойственные чувства, было видно, что этот вопрос сделал ей больно.
– Я в долгу перед тобой. Ты спас мне жизнь. И да, все-таки ты мне небезразличен, я почти люблю тебя.
– Кто ты такая, в конце концов?! – не выдержал юноша.
– Узнаешь, но не сейчас. А пока что вставай, осталось чуть-чуть. Нужно идти. И не вздумай дергаться, пристрелю, – Аля посуровела, встала, держа Диму на прицеле.
– Тифоны… – вдруг прошептал молодой ученый, поймав в сознании обрывок тревожащей, ускользающей мысли. – Тифоны… Их так называли только в бункере военных, даже Метровагонмаш называл их змеями, даром что мытищинцы! Откуда ты знаешь это название?! Кто ты такая?!
Дмитрий едва не лишился чувств от внезапного приступа паники, липкий ужас окатил его с головы до ног, сковал холодом внутренности. Кто она такая?! Откуда ей это известно?!
Звонкая пощечина обожгла лицо даже сквозь резину противогаза.
– Прекрати истерику! Будь ты мужиком, в конце концов! – прикрикнула Алевтина, за шкирку поднимая его на ноги. – Вперед!
Диме хотелось бежать прочь, лишь бы не видеть больше ее насмешливые, пронзительные глаза за стеклами окуляров, ему было страшно до дрожи в коленях. Куда они идут? Что там, в этом бункере в Загорянке? Десяток вопросов – и ни одного ответа, юноша чувствовал себя мышью в цепких кошачьих когтях. Впрочем, а была ли разница? Идти все равно некуда, выходов было всего два – умереть здесь и сейчас, вместе с остальными жителями Нагорного, распластаться на алом от крови снегу, как Бугай и Леночка, или идти дальше, в неизвестность, в которой, может быть, был шанс на спасение.
Среди заснеженных деревьев и покосившихся пятиэтажек отчетливо проглядывала тропинка, Загорянка совершенно точно была обитаема, и последние люди, не считая их с Алей, проходили тут совсем недавно.
Дмитрий не ошибся.
– Руки вверх! – скомандовали откуда-то из-за бетонных блоков забора, краем глаза юноша заметил две фигуры в защитных плащах, приближающиеся к ним.
Дима послушно выполнил команду, даже не пытаясь крутить головой в попытке что-то разглядеть, зато Аля повела себя странно. Она стащила противогаз, повернулась лицом к мужчинам. Те внимательно разглядывали его спутницу, а она улыбалась, совершенно спокойная и бесстрастная.
– Алевтина Геннадьевна! – ахнул один из них, опуская автомат. – Вы вернулись!
Молодой ученый окончательно перестал понимать, что происходит, ему хотелось потерять сознание, лишь бы этот бесконечный поток откровений закончился. Девушка кивнула конвою, Диму взяли под руки и повели вдоль бетонного забора в сторону белеющих среди деревьев зданий, очевидно, казарм воинской части.
На территории, огороженной покосившимся забором, кипела жизнь – удивительная, непривычная для опустевшего после Катастрофы мира картина. Несколько человек в противогазах нового образца, с широким, чуть затемненным стеклом панорамного обзора, торопились куда-то за сплошную стену деревьев, оттуда раздавались рык, возня и звонкие щелчки, похожие на удары хлыста.
Аля на мгновение взглянула на Диму, обернувшись на ходу, ее восхитительные огромные глаза смеялись, в них было… облегчение? Юноша как-то бессознательно ощутил: девушка вернулась домой, все здесь было для нее родным и привычным, так мог бы смотреть он сам, если бы бункер военных не лежал в почерневших, обугленных руинах.
Впереди показалась дверь в подвал, отдельный вход сбоку от казармы, на облупившейся краске можно было разглядеть надпись по трафарету: «Убежище» и стрелку вперед и вниз.
Спускались долго, Дмитрий насчитал три лестничных пролета по двадцать ступеней, потом, за поворотом, еще два. Им навстречу то и дело поднимались люди, закутанные в защитные костюмы, было видно, что здесь поверхность не пугала обитателей подземного мира, по-прежнему оставалась родной и знакомой. Все выходившие были вооружены, и не допотопными ружьями, как в Нагорном, а новыми, ухоженными, с блестящими стволами. Не разбиравшийся в оружии парень не смог определить их марку, по крайней мере, у военных из Мытищ такого не было.
Почти у самых гермодверей Аля пошатнулась, схватилась рукой за стену и снова стянула противогаз. Ее лицо было практически белым, щеки пылали нездоровым румянцем, губы были искусаны почти до крови.
– Мне совсем нехорошо… – выговорила она. – Диму пока не показывайте отцу, пожалуйста, приведите его в порядок, накормите…
Девушка сползла по стене, один из конвоиров подхватил ее на руки, второй, придерживая Дмитрия за плечо, стукнул в дверь, створка поехала куда-то вбок, идеально смазанный механизм не издал ни звука.
Алевтину сразу же унесли, мужчина снял защитный костюм, под ним оказалась военная форма, выцветшая за долгие годы, но чистая и опрятная. Он забрал у Димы его плащ, протянул руку за рюкзаком, но юноша вцепился в него и не желал отдавать.
– Успокойтесь, ваши вещи непременно вернут чуть позже. Пожалуйста, следуйте за мной – вымоетесь, переоденетесь, вас накормят, – голос мужчины прозвучал достаточно мягко, без малейшей агрессии.
Спустя полчаса чистого, одетого в выстиранную, пахнущую терпким хозяйственным мылом рубашку и штаны Дмитрия привели в небольшую комнатку и оставили одного.
Под потолком мягким светом горела лампочка, гудела вентиляция, все было снова знакомо и привычно. От пережитых волнений кружилась голова, желудок сжимался спазмами голода, и все же, что бы ни случилось дальше, юноша чувствовал себя практически счастливым. Ему было тепло, чистые влажные волосы больше не падали сальными сосульками на лоб, а одежда больше не напоминала вымоченное в нечистотах рубище. Неужели спасение? Может быть, Дима сумеет оказаться полезным местным жителям, и будет долгожданный покой, и Аля рядом? Все позади? Думать о плохом не хотелось, и даже назойливый и злой червячок страха уполз куда-то в глубины подсознания и затих на время. Будь что будет. После всего пережитого казалось, что хуже не станет, да и не расстреляют же они, в конце концов, незваного гостя? Иначе сделали бы это гораздо раньше.
В дверь постучали, и в комнатку вошел незнакомый молодой человек.
– Добрый вечер, – приветливо улыбнулся он. – Вас хочет видеть наше руководство, прошу проследовать за мной.
– Надеюсь, для мирного разговора? – зачем-то спросил Дмитрий, хотя ответ был ему не слишком важен.
– Не переживайте, Валерий Станиславович просто хочет познакомиться. Идите вперед.
Юноша с некоторым успокоением отметил, что на него не надели наручники и никак не ограничили движения, возможно, он действительно здесь гость.
Шли по длинному коридору, освещенному лампами. В начале и в конце, у входов в другие части убежища, стояли часовые, на стене висел дисковый телефон, как в старых автоматах.
Бункер был одноэтажным, несколько блоков разделялись гермодверями, каждый отсек был полностью изолированным.
Прошли через большой жилой зал, в который выходило множество дверей, видимо, в спальные помещения. По центру стояли сделанные наподобие диванов скамейки, затянутые тканью, сидели люди в форме, о чем-то негромко беседуя, никто не обратил внимания на идущих.
Дима с безошибочным чутьем обитателя подземелий сделал вывод, что здесь все спокойно, налажена бесперебойная работа всех систем. Вероятно, с провизией и медикаментами здесь также не было проблем, жители выглядели здоровыми, ухоженными. Не ощущалось того напряжения, что царило на верхних этажах мытищинского бункера военных, не было отчаянной безысходности серого зала и бесконечной боли нижнего яруса, не было нищенски-безнадежной грязи Нагорного. Почему-то вспомнилось убежище Метровагонмаш в его лучшие времена, такое же огромное, с хорошей жизнью и полным доверием людей друг к другу. Впрочем, в последнее время интуиция часто подводила Дмитрия, поэтому юноша не торопился с выводами.
Прошли еще один длинный коридор, сопровождающий остановился возле деревянной створки, постучал. Раздалось покровительственное «Войдите», мужчина посторонился, пропуская Диму вперед, и закрыл за ним дверь.
Взгляду открылся довольно уютный кабинет, на стенах – репродукции известных художников в простых рамках. Пара стульев, шкаф с какими-то папками, у дальней стены – широкий письменный стол, за которым сидел статный пожилой мужчина в выцветшем генеральском кителе. В темных, аккуратно подстриженных волосах виднелась обильная седина, глаза смотрели внимательно, чуть с прищуром, во всей фигуре чувствовалась властность и сила настоящего командира.
Мужчина жестом пригласил Диму сесть. На столе стояли две жестяные миски с одуряюще пахнущей едой, желудок предательски заурчал. Юноша с жадностью покосился на кушанье и снова поднял глаза.
– Ешьте, молодой человек, я давно не видел такого голодного взгляда. Насытитесь – и мы побеседуем, – приятным баритоном предложил начальник.
Дима не заставил просить себя дважды и набросился на предложенное угощение. За переживаниями и хлопотами нескольких минувших дней парень совсем забыл, что последний раз ел омерзительную уховертку, пару ложек – и больше ничего, и лишь теперь тело напомнило о себе.
Когда миска опустела, Дмитрий благодарно кивнул и осоловело захлопал глазами, его неумолимо потянуло в сон.
– О, да вы совсем без сил, друг мой, – добродушно улыбнулся собеседник. – Тогда буду краток. Меня зовут Валерий Станиславович Леушевский, генерал, командир этого убежища. Добро пожаловать, товарищ Холодов, мы рады приветствовать вас в воинской части «Загорянская», наш стол и кров – к вашим услугам.
Остатки сна мигом слетели с юноши, едва он услышал свою фамилию. Дима выпрямился на стуле, чувствуя, как сердце заколотилось где-то в горле, грозя отправить только что съеденный ужин обратно.
– Откуда вы знаете, кто я?
– Алевтина успела шепнуть на ушко. Знаете ли, вы – весьма известный нашему убежищу молодой человек, лично я не раз слышал о ваших талантах ученого. Все были уверены, что вы погибли, когда произошла трагедия на Теплоцентрали. Признаться, я был крайне обескуражен и удивлен, когда Аля заочно представила вас. Пожалуй, сейчас вам стоит отправиться спать, ваша спутница очень плохо себя чувствует, а завтра и ей станет легче, и вы чуть более уверенно будете держаться на ногах. Вас ждет еще один сюрприз. Но я пообещал Алевтине, что не стану открывать всех тайн без нее. Может, это к лучшему? Мне показалось, вы друг к другу неравнодушны, не так ли? Думаю, узнавать новости, не всегда приятные, легче в компании кого-то знакомого. А пока что – доброй ночи, отдохните, придите в себя. Завтра, все-все завтра.
Генерал Леушевский говорил спокойно, доброжелательно, с легкой улыбкой, а Диме до дрожи хотелось схватить его за грудки и вытрясти всю правду прямо сейчас. Но, глядя в прищуренные, уверенные глаза командира, юноша понимал, что ему будет сказано лишь то, что позволит этот человек.
Когда сопровождающий, дежуривший у дверей, привел его в комнатку, молодому ученому казалось, что он ни за что не сможет уснуть – столько тревожных мыслей крутилось в голове. Однако, едва голова коснулась подушки, Дмитрий провалился в сон.

Глава 9
Птичка

Юноша проснулся, когда кто-то позвал его по имени. Рядом на стуле сидела Аля, по-прежнему очень бледная, но, как ему показалось, весьма довольная. Впрочем, наверное, так упала тень, потому что голос девушки прозвучал невесело.
– Дим, я знаю, что ты многое пережил, и отчасти по моей вине, но сейчас пришло время сказать то, что тебе очень не понравится. Прости меня и прими стойко все, что ты сейчас увидишь и узнаешь, – тихо попросила она.
Дмитрию стало не по себе от таких заявлений, впрочем, ему казалось, что хуже уже не будет. Алевтина протянула ему кружку с каким-то напитком, и парень уловил знакомый запах валерьянки.
– Считаешь меня истеричкой? – недовольно спросил он, но все же сделал пару больших глотков.
– Да не в том дело, тебя же берегу. Я ведь люблю тебя, – она пересела к нему на кровать, прижалась, положила голову на плечо. – Знаешь… Мне страшно, я боюсь потерять тебя. Ты будешь со мной, что бы ни случилось?
Дима коснулся ее волос – мягких, пушистых, пахнущих мылом.
– Я сделаю все, что смогу, ради тебя, – шепнул он ей на ухо.
Девушка приподняла его больную руку, взглянула.
– Ой-ой, как бы не пришлось резать. Тебе точно окажут помощь. Идем.
Они вместе шли по коридору, сейчас здесь было куда больше народу, чем вчера, на Алю смотрели заинтересованно, кто-то махал ей рукой.
– Птичка! Ты вернулась? Как тебе удалось? Мы все были уверены, что твой папаша не простит, – один из ребят обнял девушку, как давнюю знакомую.
– Пока тут заправляет Валерий, у меня были шансы, – усмехнулась Аля. – Старый козел, мой отец, и в этот раз переиграл саму смерть, я притащилась к кордону, когда узнала, что Алексеева взорвала Теплоцентраль, но кто мог знать, что этот урод окажется здесь? Пришлось вернуться за Димой, этот сюрприз папаша оценит по достоинству, а у меня – хоть какой-то союзник.
Дмитрий слушал – и ему становилось не по себе. Какую тайну хочет открыть ему девушка? Что-то связанное с его прошлым, оттуда и тифоны, оттуда и такие познания о Мытищах? Алевтина была загадкой, но разгадка наводила жуть.
Наконец они остановились возле двери, девушка выдохнула. Диме показалось, будь она верующей – перекрестилась бы.
– Готов? Идем.
Аля вошла без стука. Спиной к ним за столом сидела фигура… Молодой ученый смотрел, почти не дыша, он прекрасно знал этого человека. У парня подкосились ноги, и он едва не упал, девушка подхватила его под локоть.
– Ну, здравствуй, папа, – негромко поприветствовала она.
Мужчина обернулся в своей привычной манере – нервно, резко. Белый халат, заклеенные скотчем очки в толстой роговой оправе, всклокоченные волосы.
Перед ними стоял Доктор Менгеле. Дима хватал ртом воздух, он даже не понял, что его изумило больше, – то, что его наставник жив вопреки всему, или то, что Алевтина назвала его папой.
Геннадий Львович замер, разглядывая своих нежданных гостей, на его лице отражалась буря чувств, казалось, он был удивлен не меньше своего ученика.
– И как же вы тут оказались, живые и невредимые? – разорвал он наконец повисшую паузу.
Дима стоял, оглушенный, растерянный, он ожидал чего угодно, но не этого.
– Твой… отец? – наконец выдавил юноша, безумно глядя на девушку.
– Вязникова Алевтина Геннадьевна, – с горькой ухмылкой представилась его спутница. – Сама не рада таким раскладам.
Алевтина Геннадьевна… Вот что зацепило слух, когда часовой тогда, на поверхности, обратился к ней по имени-отчеству, вот почему так знакомы были движения, походка, и даже глаза у нее были… его. Глаза наставника, учителя, человека, которого Дима боготворил, с кем бок о бок провел столько лет.
– Ах, ты не рада? – по-змеиному прошипел Доктор Менгеле. – Ну, и зачем тогда вернулась? Оставалась бы в том бомжатнике, куда тебя занесла нелегкая. Или перетрахаться с толпой грязного быдла приятнее, чем видеть любимого папочку?
Аля задохнулась от возмущения, щеки пунцово вспыхнули.
– Не смейте так с ней обращаться, – раздраженно бросил Дмитрий, делая шаг вперед. Его трясло от ярости и внезапных откровений, заныли полузажившие раны и ожоги.
– О, да у моей непутевой дочурки появился защитник? Чудом выживший, как я погляжу. И как же тебе это удалось?
– Тот же вопрос я могу задать тебе! – Алевтина пришла в себя, в ее взгляде была такая ненависть, что, казалось, ее глаза могут прожечь насквозь белый халат ученого.
– Сядьте, давайте поговорим, – недовольно бросил Геннадий Львович, устраиваясь на стуле. Дима и Аля сели напротив, оба – натянутые, как струна, будто готовые к броску.
– Откуда тебе известно, где я была?
– Дочка, дорогая, тебе нужно было бежать куда-нибудь во Владивосток, чтобы разведка тебя там не нашла. Нагорное совсем рядом, да и не сиделось тебе на одном месте, тебя видели у Теплоцентрали и мемориала. Ну а поймать кого-нибудь из твоих бедненьких оборванцев и допросить с пристрастием – это вопрос техники.
Девушка стиснула кулаки.
– Значит, Кирилл все же не без вести пропал, его замучили в твоих лабораториях… – прошептала она.
– Алечка, детка, после того, как завершился допрос, твоего Кирилла отправили к человеку, который сидит рядом с тобой. Правда, бедолаге пришлось отрезать язык, чтобы никто, кроме меня и Рябушева, не знал, что у меня есть дочь. Как кричал этот несчастный, пока не согласился рассказать, как ты живешь, что делаешь. Я знаю про тебя все. И еще громче бедненький дурачок из Нагорного орал, когда Дима испытывал на нем мази от ожогов, – издевательски протянул Доктор Менгеле.
– Перестань ворошить прошлое! – крикнула Аля, ей было больно, невыносимо больно и тяжело.
Дима сидел с опущенной головой, он прекрасно помнил этого парня без языка, тот мог только мычать и кричать, когда его передали молодому ученому для экспериментов. Сейчас каждая черточка жертвы отчетливо встала перед глазами. Сколько тайн! Алевтина была права, когда сказала, что он знает лишь то, что ему было позволено. А как приятно было мнить себя всеведущим и всемогущим. Оказалось, что он – такая же марионетка, как и все жители бункера военных. И падать было мучительно.
– И все же, как тебе удалось выжить? – Доктор Менгеле пристально смотрел на своего воспитанника.
– Не ваше собачье дело, – огрызнулся юноша, не поднимая глаз.
– О, щенок показывает зубы! Тебе мало было в прошлый раз? Я все еще зол на тебя, можем повторить.
– Валерий тебе не позволит, ты прогнул Рябушева, сломал его, как меня, как Диму, но Леушевский – не такой! – запальчиво возразила Аля.
– Вот как? – Геннадий Львович недовольно поднял брови. – Значит, ты думаешь, что девчонка и химик-недоучка ему ценнее ученого, который столько лет оказывал ему помощь и поддержку? Пойдем. Поговорим с Валерием Станиславовичем лично.
– Он занят, сказал, что вызовет сам. Мне нужно побыть с Димой. До скорой встречи, – бросила девушка, направляясь к двери.
Дима замешкался на пару мгновений, в то время как Алевтина уже скрылась в коридоре. Доктор Менгеле цепко схватил своего бывшего ученика за запястье.
– Советую тебе не приближаться к вздорной девчонке, хорошенько подумать и вернуться к сотрудничеству, – прошипел он. – Иначе дела твои будут совсем плохи.
Аля хлопнула дверью об косяк с такой силой, что звякнули пробирки на стойке.
– Только попробуй! Прекрати его запугивать, хватит! – яростно крикнула она и утащила юношу прочь.
Дочь Геннадия Львовича спешила по коридору, Дмитрий едва успевал за ней. Аля влетела в комнатушку, запыхавшаяся, растрепанная, и без сил рухнула на кровать, ее плечи задрожали.
Дима присел рядом, погладил ее по спине, утешая.
– Ненавижу! Ненавижу старого урода! Почему он не сдох вместе со всеми, почему он выжил и снова здесь?! – всхлипывала девушка, кусая подушку. Наконец поток слез иссяк, она села, бледная, злая, и вновь заговорила. – Думаю, тайн больше не должно быть. Садись, история будет длинной.

* * *

Отец называл ее Асей. После Катастрофы прошло три года, когда Геннадий Львович узнал, что Надя, его девушка, которую он оттолкнул у гермодвери бункера военных в Мытищах, не только спаслась, но и родила от него ребенка. Девочку назвали Алевтиной, Алевтина Геннадьевна Вязникова, дочь гениального и жестокого ученого Доктора Менгеле.
Надежда встретилась с предателем-возлюбленным в Загорянке, равнодушная, постаревшая за три года лишений, пережившая слишком многое. Когда в Мытищах объявили тревогу, а Гена бросил свою девушку на произвол судьбы, спасшись под землей, Надя, не разбирая дороги, бросилась в сторону железнодорожной станции. Толпа обезумевшего от ужаса народа внесла ее в последний поезд. Электричка летела без остановок, машинисты гнали из последних сил, надеясь исчезнуть из разрушенной Катастрофой Москвы, и остановились лишь тогда, когда электричество перестало поступать в контактную сеть – на станции Соколовская, по направлению на Монино. На старенькой платформе ожидали мужчины в военной форме, в отличие от мытищинцев, они получили приказ доставить гражданских в убежище военной части железнодорожных войск. Командир, Валерий Станиславович Леушевский, в свои сорок лет получивший заслуженное звание генерала, услышав по телефону сигнал ядерной тревоги, прекрасно понял, что под землей им придется задержаться минимум на пять лет, поэтому дал команду спасти как можно больше гражданских, особенно женщин, чтобы система воспроизводила себя самостоятельно. Его подчиненные до последнего ждали на станции Соколовская, надеясь, что придет электричка или междугородний автобус, пока их сослуживцы собирали по окрестным поселкам тех, кого еще можно было спасти.
Электричка, в которой оказалась Надя, была последней, ждать больше не было времени. Бежали бегом, солдаты поддерживали задыхающихся женщин, брали на руки детей. Они успели закрыть гермодвери, когда небо над Московской областью озарилось сотней сполохов и мириадами огней.
Надежда родила девочку, названную Алевтиной, спустя полгода после Катастрофы. Малышке исполнилось три, когда в Загорянке впервые появилась разведэкспедиция из Мытищ.
Гостей встречали всем бункером. Надя, успевшая за три минувших года завоевать репутацию неплохой медсестры, была в первых рядах, вместе с руководством. Разведчики проходили через комнату дезактивации, входили по одному. Он вошел последним – Гена Вязников, молодой ученый, некогда работавший на Генштаб, собственной персоной. Женщина вскрикнула, на нее оборачивались.
Боль предательства до сих пор не отпускала Надежду. Она помнила то чувство бесконтрольного ужаса и паники, помнила, как цеплялась за руку своего любимого мужчины, как за последнюю соломинку. Он ведь знал, что женщина ждет ребенка, и даже сделал ей предложение, как положено, в ресторане, с цветами, за пару недель до Катастрофы. И как мало стоили его слова, когда случилась беда! В ушах до сих пор гремели выстрелы и крики обезумевшей толпы, перед глазами стояли лица, в том числе и его лицо – бесстрастное, холодное, когда он толкнул ее изо всех сил. Выбросил, как только Надя стала обузой. Три года женщина хранила в себе это горе, глядя на Алю, которая все больше напоминала отца…
Геннадий прошел мимо, будто не узнал бывшую возлюбленную, и у Надежды сдали нервы. Наплевав на общественное мнение, на гнев командира, она схватила мужчину за руку.
– Мы поговорим. Немедленно! – в ее голосе было что-то такое, что даже всесильный Валерий Станиславович не решился возразить.
Надежда силой затолкала Гену в свою комнатушку, где среди разбросанных вещей с самым бандитским видом сидела Алевтина. Малышка снова разгромила всю комнату, неуемная страсть к приключениям и полное отсутствие страха перед наказанием доводили ее мать до исступления, она кричала, угрожала, потом выплевывала: «Такая же, как твой отец-урод!» и уходила, заперев безобразницу в одиночестве. А по ночам плакала, собирая разбросанные вещи, предаваясь бесконечным воспоминаниям, и Аля тихонько сглатывала слезы под одеялом, не в силах выразить безнадежное ожидание материнской любви всей своей израненной детской душой.
Девочка заинтересованно подняла голову, вскинула умные, но не по-детски грустные глаза на своего отца.
– Твое. Три года с ней воюю, вся в тебя, – устало бросила Надя, избегая встречаться взглядом с Геннадием.
– Мне даже не слишком интересно, как ты тут оказалась. А девочку я заберу с собой. У меня есть ученик, Дима, ему пять лет, ращу себе смену. В нашем убежище одни дуболомы, а из этих детишек может выйти толк. Особенно из нее, – Гена указал на кроху. – Если она вся в меня, как ты говоришь.
– Предатель. Сволочь. Дрянь, – прошептала Надежда, обернувшись. Взглянула на дочь, обвела глазами комнату и очередной погром, перевернутые стулья, раскиданную одежду. – Забирай. Забирай ее с собой.
Алевтина смотрела на мать, и в ее огромных глазах стояли слезы. Она еще не поняла, что произошло, но почему-то было больно-больно.
Той ночью крошка, закутанная в защитный костюм, с неудобным противогазом на лице, который все время съезжал и жутко мешался, впервые увидела поверхность.

* * *

Аля взглянула на Диму. Он слушал завороженно, не перебивая.
– Мать отказалась от меня. Знаешь, она даже не вышла провожать отряд. Спустя годы горького опыта мне немного приоткрылась эта тайна – что чувствовала мама. Я ненавидела того ребенка, которого носила внутри, не знаю, какие боги меня услышали, но они забрали его к себе сразу. И я даже где-то в глубине души рада, что он мертв, ему не придется испытать то, что вынесла я. Сейчас я понимаю свою мать, после такого предательства разве она могла меня любить? Я принесла ей только горе – неуправляемая, своенравная, слишком похожая на отца. Ты не помнишь меня, совсем-совсем? А ведь мы четыре года жили вместе, бок о бок, учились у Геннадия Львовича.
Юноша вспоминал. Память за годы стерла детские картинки, но одно он помнил точно – как его учитель кричал на маленькую, худенькую девчонку младше него на год с небольшим. Как он бил ее, за малейшие провинности ставил в угол, и как превозносил талантливого, спокойного Диму, который с самого детства играм со сверстниками предпочитал уединение и книги. Тогда Доктор Менгеле начал ломать и корежить душу своего ученика, заставляя верить в то, что он – лучший, ставя его на недосягаемый для девочки пьедестал.
Маленькая Ася, так Геннадий называл его сверстницу, была совсем другой. Озорная, непоседливая, ей не место было рядом с пробирками и колбами, она не любила книги, предпочитая бегать, сооружать рогатки из вилок и пуляться грибами в молчаливого и по-взрослому сердитого Диму. С подачи учителя мальчишка нередко отвешивал слабой девочке подзатыльники, обзывал и топал ногами.
Дмитрий вспоминал, и его бросало в дрожь. Неужели это все правда? Неужели та маленькая несносная девчонка выросла в красивую молодую женщину, которая так нравится ему? И сколько лично он приложил усилий к тому, чтобы сделать больно этой несчастной?
Аля вскинула глаза, обведенные синевой, на бледном лице алым росчерком выделялись искусанные губы.
– Я плакала по ночам. Не понимала, за что отец так со мной, мне было запрещено называть его папой. Я была совсем одна, не с кем поделиться, некому пожаловаться. За что Геннадий постоянно наказывал меня? И ты… Я искала хоть кого-нибудь, кто сможет понять, пожалеть, подружиться, но ты меня отталкивал, ты был любимчиком, а я… Ведь я шалила не со зла, а просто от собственной беспокойной натуры. Но папа считал, что я безнадежна. Через четыре года он отправил меня обратно в Загорянку.
Дима обнял девушку, прижал к себе и уткнулся ей в плечо лицом.
– Прости меня… Пожалуйста, прости…

* * *

Алевтина на всю жизнь запомнила тот переход из Мытищ обратно, домой. Пасмурное ночное небо, засохшая весенняя грязь на дорогах. Спасибо отцу за то, что он позволил ей дождаться тепла, прежде чем отправить на поверхность семилетнюю девочку в сопровождении трех разведчиков.
Хмурые мужчины в защитных костюмах торопились, желая успеть туда и обратно до восхода солнца, для опытных сталкеров путь от улицы Колпакова до Загорянки составлял четыре часа. Оставить рюкзаки и письма для руководства – и назад.
Аля не успевала, задыхалась в неудобном противогазе, по лицу текли слезы, щеки чесались до боли от едкой присыпки, ноги заплетались о шпалы. Раздраженный командир группы торопил девочку, ему отчего-то не было жалко малышку… Доктор Менгеле приказал вернуться до рассвета, девчонку не щадить, идти в стандартном темпе. А ослушаться его приказа было опасно.
Наконец Алевтина не выдержала и села на рельсы, не в силах идти дальше. Ноги гудели, длинный костюм мешал.
– Вставай! Немедленно вставай! – прикрикнул разведчик. Девочка упрямо замотала головой.
И в эту минуту послышался утробный рык, заставивший сжаться от страха. Монстры появились из темноты, фонарики высвечивали их силуэты, спутанную шерсть, мерцающие во мраке глаза, оскаленные пасти.
Аля будто онемела, закрыла лицо руками, боясь смотреть.
– Огонь! – окрик командира пробился сквозь урчание и взрыкивание, и сразу же грянули выстрелы. – Огонь, огонь!
На пару секунд стало тихо, Алевтина решилась приоткрыть глаза. Взрослые в пылу схватки отошли на сотню метров вперед, тесня тварей, их фонари и сполохи автоматных очередей были совсем далеко. Девочка осталась одна в темноте, она сидела на рельсах, дрожа от ужаса, боясь шевельнуться.
Мутант появился из темноты бесшумно, и Аля заметила его лишь тогда, когда жуткая морда с огромными зубами, истекающая слюной, оказалась прямо перед ее лицом.
Позвать на помощь. Мамочка, папочка, спасите меня! Горло перехватило спазмом, вместо крика – отчаянный хрип.
«Папочка, спаси меня, пожалуйста! – беззвучно молила Аля, зажмурившись, слыша тяжелое дыхание монстра прямо возле уха. – Папочка, я все буду делать, все, что скажешь, только спаси меня!»
Сквозь сомкнутые веки пробился яркий, ослепляющий свет ручного прожектора, загрохотал автомат, и страшное сопение твари сменилось предсмертным визгом.
Разведчик опустился на колени перед крошкой, которая сидела, закрыв глаза, на рельсах, и тихо-тихо, едва слышно шептала: «Папочка, спаси, я сделаю все, что ты скажешь…»
Дочка Доктора Менгеле. Асенька. Молодой человек в защитном костюме почувствовал, как в груди зреет горячая волна ненависти к ученому. Подонок. Как он мог отправить это несчастное существо в переход по поверхности, который не каждому взрослому под силу?
– Птичка, не бойся, все кончилось. Я с тобой, я тебя никому не отдам, никаким чудовищам. Иди сюда, – мягко попросил он, отводя ее ладошки, затянутые в перчатки, от окуляров противогаза.
Из-за широкого панорамного стекла на девочку смотрели улыбающиеся глаза с добрыми морщинками-лучиками вокруг. Аля прижалась к разведчику, чтобы не отпускать больше никогда. Он легко подхватил ее на руки.
К ним уже спешили трое из Мытищ, оставившие малышку в опасности, и еще двое – из Загорянки.
– Ты! – мужчина с ребенком на руках сделал шаг к командиру, его лицо перекосилось от ярости. – Ты должен был ее защищать! Если бы мы не успели, девочку сожрали бы мутанты!
Одной рукой он крепче прижал к себе Алю, другой со всей силы толкнул разведчика в грудь. Тот не удержался на ногах и осел на рельсы.
– У меня был приказ! – отчего-то решил оправдаться он. – Вернуть в целости отряд, а девочку – как получится!
Алевтина почувствовала, как гулко и быстро заколотилось сердце ее спасителя под защитным костюмом.
– Геннадий подписал ребенку смертный приговор, а ты решил побыть палачом? – недобро спросил он. – Отдавайте корреспонденцию и что вам там еще нужно передать руководству, и убирайтесь к чертям, желаю вам всех попутных мутантов в спину и Доктору Менгеле – того же! Иначе я вас лично перестреляю на месте, всех троих, и плевать, что пойду под трибунал!
Разведчики не решились спорить, и вскоре мытищинский отряд растворился во мраке. Пророчество Алиного спасителя сбылось, все трое погибли, не дойдя каких-то пару километров до военной части, растерзанные монстрами.
От потрясения Алевтина уснула на руках у мужчины, покачиваясь в такт его шагам, и проснулась уже в убежище, когда с нее снимали неудобный резиновый костюм и противогаз.
– Бедная ты моя птичка… – прошептал разведчик, глядя на опухшее от слез, красно-фиолетовое от присыпки личико девочки. – Меня зовут Юра. Давай дружить. Я тебя в обиду больше никому не дам.
Аля обняла его за шею и прижалась щечкой к застиранной военной форме.
– Спасибо… – с совсем не детской интонацией сказала она. Маленькая женщина, пережившая в свои семь лет то, чего не пожелаешь и врагу.
В коридоре разведчика и его юную спутницу встретила Надя.
– Вернулась? – неприветливо буркнула она. – Ну, пойдем.
Вместо ответа женщина получила от Юры звонкую пощечину, отшатнулась, глянула непонимающе.
– Я женщин обычно не бью. Но ты, гадина, заслужила. Отдала дочку извергу – и радуешься? Ты не мать, кукушка! – рявкнул Юрий.
Если бы не подоспел Валерий Станиславович, был бы скандал. Надежда побледнела от гнева, готовая броситься на обидчика, мужчина стоял молча, опустив руки, но во всей его фигуре было столько злости, что даже командиру стало не по себе.
– Мамочка, не надо! Юра – хороший, он меня спас! – крикнула Алевтина, каждой клеточкой тела ощущая беду. Она встала между ними, маленькая, растрепанная, но очень смелая.
– Идем. С тобой я еще поговорю, – процедила Надя и потащила дочь за руку по коридору.
Юра рванулся было за ними, но начальник бункера остановил его и начал тихо выговаривать ему. Аля обернулась, и в ее взгляде было море страха и невыплаканных слез, так что даже опытному разведчику стало жутко.
Когда мать и дочь скрылись за поворотом коридора, он продолжал смотреть им вслед, шумно вдыхая и выдыхая, совсем не слыша того, что говорил ему командир. Бедная кроха. Как же ей не повезло!
Ночью Алевтина выскользнула в коридор и забилась в угол в темноте, глотая слезы. За четыре года она научилась плакать бесшумно, потому что отец, увидев, наказывал ее еще сильнее.
Доктору Менгеле удалось закалить характер дочери, в свои семь лет она была сильной, стойкой, умела терпеть боль и унижения, умела постоять за себя перед сверстниками, порой давала отпор и старшим. Но все же малышка оставалась девочкой – маленькой, хрупкой, и когда эмоции перехлестывали через край, Аля пряталась от всех и ревела, стыдясь себя и своей слабости, но не в силах остановиться из-за переполняющих ее тоски и обиды.
Надя встретила дочь неласково. Девочка получила за все: и за то, что отец отправил ее обратно, и за заступничество Юрия, и за сам факт своего существования.
– Тупица! Никчемная! – кричала мать. Алевтина внутренне сжималась, пряталась в панцирь, но смотрела упрямо и зло. Молчала. Геннадий Львович научил ее молчать побоями и наказаниями, и, уже став взрослой и пережив многое, Аля не показывала никому, что творится на душе, открываясь лишь наедине с собой и с теми, кому доверяла.
Теперь, в ее девятнадцать лет, из таковых остался только Дима. Она верила ему, влюбилась, видя в юноше союзника, такую же жертву Доктора Менгеле, как и сама. Она знала юношу с самого детства, и всегда тянулась к нему, даже когда он отталкивал ее. А сейчас… Сейчас он полюбил ее так же сильно, как и она его. Девушка прижалась к нему, позволив себе плакать, и продолжала лихорадочно говорить, выплескивая все, что за эти долгие годы накопилось внутри…
Когда Надежда уснула, маленькая Аля тихо прикрыла за собой дверь и спряталась в полутьме коридора, обнимая руками голые колени.
– Птичка, ты чего тут? Плачешь? – раздался откуда-то сверху знакомый голос.
Юра взял девочку на руки, сел на ступени лестницы, ладонью смахнул с личика Алевтины слезы.
– Мне плохо, мне так плохо, – зашептала малышка. – Я совсем-совсем никому не нужна…
Мужчина подхватил ее под мышки и высоко поднял над головой.
– Ты мне нужна! Я буду тебя защищать. Ой-ой, что это здесь у нас?
Разведчик осторожно провел рукой по ноге девочки, от коленки до ступни. Там не было живого места, все в синяках – заживших, желтовато-серых, и свежих, налитых сизой кровью.
– Болит? Кто тебя так, маленькая?
– Папа. Геннадий Львович. Мне нельзя было называть его папой, – чуть слышно выговорила девочка. – Я его разочаровала. Постоянно шалила, а он наказывал, говорил, что я бестолковая… и… без… без… бездарная, вот.
Юра сжал кулаки от гнева.
– Он ответит. За все ответит. Так нельзя.
– Ты правда не отдашь меня маме и папе? Мне можно остаться с тобой? – Аля доверчиво заглянула ему в глаза.
А потом она сжалась в клубочек в удобном кресле, укрытая колючим одеялом, в кабинете начальника бункера. Там бушевала гроза, Юрий кричал на Надежду, которую генерал Леушевский вызвал к себе, причем говорил такие слова, которые потом Алевтине не разрешали повторять.
– Да делайте что хотите! Мне это отродье не нужно, зачем только Гена ее вернул! – выкрикнула Надя и выбежала прочь, хлопнув дверью.
Мать отреклась от дочери во второй раз.

* * *

– Так начались счастливые годы. Девять лет. Мать умерла, когда мне исполнилось двенадцать, я даже и не сожалею, честно говоря. Юра заменил мне ее и отца, он учил меня обращаться с оружием, мы выбирались на поверхность, он рассказывал, как правильно маскироваться, как отличать мутантов и как с ними справляться. Потом тебе все тут покажут и расскажут, сейчас не об этом. Здесь очень необычный бункер, не такой жестокий, как ваш, но не без своих страшных тайн. В общем, Юрий научил меня очень многому, и я ему безмерно благодарна до сих пор. Он был настоящим военным, разведчиком, почти спецназовцем. Перед тем, как его забрали в армию, еще до Катастрофы, он сам учился выживанию, военной подготовке, маскировке и прочему. И из меня он смог сделать бойца. Нашел подход, дал мне то, что было нужно. Вместо ваших с Геннадием пробирок – автомат в руки, хорошее приложение к моему шилу в заднице. Впрочем, он заставлял меня читать, оказывать первую медицинскую помощь, а еще Юра научил меня благородству, воспитал во мне честь и совесть. А потом… Его не стало…
Аля всхлипнула, стиснула зубы, боясь зарыдать в голос. Она вспоминала и снова чувствовала себя маленькой девочкой, которую все предали и оставили одну в темноте на рельсах среди мертвого города.
– Птичка… Я с тобой, – прошептал Дима.
Алевтина вскинула голову и задохнулась от боли и слез. Широко распахнутые карие глаза на мгновение приоткрыли истерзанную, покалеченную душу.
Она рыдала, уткнувшись лицом в его колени, сотрясаясь всем телом. Последний раз она так плакала три года назад, когда погиб ее единственный защитник.

* * *

С шестнадцати лет Алевтина ходила в экспедиции, ей часто доводилось бывать и в Мытищах. Отец делал вид, что дочери не существует, сухо здоровался с ней в бункере военных, и поэтому, когда Геннадий появился в Загорянке и стал настойчиво требовать, чтобы девушка перебралась жить к нему, Алевтина не на шутку встревожилась.
Ее вызвали дежурные, Аля примчалась из казармы на поверхности, стащила защитный костюм и поспешила в общий зал, раскрасневшаяся от бега и холода.
Доктор Менгеле вольготно расположился на скамейке, рядом с ним не садились, зная его отвратительный характер. Те, кто бывал в Мытищах раньше, знали, что творилось под командованием ученого и полковника Рябушева, и от этого желание оказаться рядом с профессором становилось еще меньше.
– Что ты хотел? – без приветствия бросила Алевтина, присаживаясь рядом.
– Ты отправляешься в Мытищи, – без прелюдий заявил Геннадий Львович.
– Зачем?
– Ты останешься там. Мне нужна твоя помощь в экспериментах.
– Нет. Это даже не обсуждается. Мой дом здесь, и я никуда не пойду, – девушке стало не по себе. Неспроста Вязников-старший решил забрать дочь с собой. Интуиция била во все колокола.
– Я – твой отец. Поэтому ты сейчас собираешь свои пожитки, натягиваешь противогаз и отправляешься со мной! – мужчина повысил голос, начиная злиться. За долгие годы он привык, что его приказы исполняются мгновенно, поэтому непослушание дочери тотчас рассердило его.
– Нет, – Аля закусила губу и смотрела исподлобья.
Ей вспоминалось детство – как она так же упрямо стоит перед отцом, готовая к наказанию, отчаянно злая.
– Ты идешь со мной! – рявкнул Доктор Менгеле. Он вскочил, дернул Алевтину за руку.
Девушка ударила его по пальцам, вырвалась и отскочила.
– Я сказала, что останусь здесь! – крикнула она.
Геннадий снова рванул ее за запястье, Аля упала и осталась на полу. Их уже обступали люди, но никто пока не вмешивался, связываться с мелочным, злопамятным и очень жестоким ученым было опасно.
– Юрий Леонидович, Птичку обижают! – послышался крик в другом конце зала. Толпа расступалась, к ним уже спешил Юра, багровый от злости, готовый порвать всех обидчиков его малышки.
– Отойди, – тоном, не терпящим возражений, приказал он Доктору Менгеле.
– Еще чего. Это моя дочь, и она отправляется со мной в Мытищи. Навсегда, – раздраженно бросил Гена и снова потянулся к девушке.
– Она остается здесь! – зарычал Юрий, закрывая собой Алю.
Геннадий Львович попытался оттолкнуть разведчика, тотчас завязалась драка. Мужчины катались по полу, и перевес был явно на стороне защитника Алевтины.
Если бы их не разняли, неизвестно, чем окончилась бы потасовка для мытищинского ученого. Он встал, отирая кровь, сочащуюся из разбитой губы, однако совсем не выглядел подавленным.
– С тобой мы еще поговорим, – бросил он дочери. Обернулся к Юре, и в его глазах отчего-то было злое удовлетворение. – А ты прощай. Посмотрим, что станет с твоей Птичкой.
Доктор Менгеле отвернулся и пошел прочь.
Юрий не раз вступал в конфликты с ученым, ненавидя его всей душой. Он не мог простить обид и слез своей воспитанницы, знал, что творит профессор в своих лабораториях, и ему, с его человеколюбием и обостренным чувством справедливости, было невыносимо видеть страдания и пытки невинных людей. Впрочем, до сих пор их конфронтация была лишь словесной.
К ночи Юра почувствовал себя совсем худо. Его била лихорадка, губы пересохли и растрескались, постоянно хотелось пить.
Аля сидела у его постели, меняя у него на лбу компрессы и поднося ко рту стакан с водой.
– Что-то я не в форме, Птичка, – устало прошептал мужчина, силясь улыбнуться, в короткий миг просветления, прежде чем снова провалиться в забытье.
– Ты простыл. Всего лишь простыл, – Аля пыталась приободрить его, но в глазах стояли слезы.
Она прижала его ладонь к губам и вдруг резко отдернула, вгляделась. На подушечке у основания большого пальца отчетливо проглядывала багровая точка, будто от укола, окруженная красным ореолом воспаления.
– Ерунда, поцарапался где-то, – вяло отмахнулся Юра, но в глазах у его воспитанницы была паника.
– Нет… – побелевшими от страха губами выговорила Алевтина. – Он отравил тебя. Вколол какой-то яд. Только не умирай, пожалуйста, не умирай… Я позову врача, Юрочка, милый, держись!
– Птичка, зря ты беспокоишься, – мужчина приподнялся на локте, но тотчас со стоном рухнул обратно. – Это обычная простуда, завтра буду на ногах. Перестань. Иди ко мне.
Он неловко поцеловал ее в лоб, его затрясло от озноба.
– Потерпи. Я мигом! – девушка попыталась улыбнуться, но вышла горестная, кривая ухмылка. Она подоткнула ему одеяло и опрометью бросилась по коридору.
Когда она влетела в комнату, почти волоком таща за собой врача, Юра уже не дышал. Его глаза, остекленевшие и безжизненные, уставились в потрескавшуюся побелку потолка.
– Мертв, – констатировал медик, прижав его запястье ладонью. Посмотрел на Алю, окаменевшую в углу комнаты. – Мужайся, девочка.
Алевтина не помнила, что происходило в следующие двое суток. Она охрипла от рыданий, опухшие от слез глаза не видели света. Кажется, ее куда-то вели, что-то говорили, но она не слышала. Ее разрывало от боли потери, она мечтала умереть сама и остаться рядом с Юрой, у нее больше никого не было в этом мире. Никому не нужная, брошенная – снова маленькая девочка на рельсах в темноте…
Тело Юрия оставили для прощания в общем зале, Аля не отходила от него, смотрела на бескровное, серое лицо, сама почерневшая от горя. А внутри грозовой тучей ширилась ненависть к Доктору Менгеле и желание отомстить. Он убил ее Юру, защитника и приемного отца. Он. Убил. Это чувство жгло, мучило, не находя себе выхода.
И тогда Алевтина дала себе клятву – во что бы то ни стало, пусть ценой ее собственной жизни, Геннадий Львович, тварь и урод, искалечивший сотни и погубивший десятки людей, сдохнет.

* * *

Дни были полны ненависти и ожесточения, Аля почти перестала общаться с жителями бункера, уходила молча, когда с ней пытались завязать беседу, пропадала на поверхности днями и ночами. Возвращаясь домой, под землю, в основном, спала или сидела с книгами, в память о Юре, который приучил ее к волшебному миру печатных строк.
Валерий Станиславович не поверил ей, когда Алевтина кричала в его кабинете, что Юрия убил Доктор Менгеле. Никто не поверил ей.
– Он – наш соратник, – твердил командир. – Геннадий Львович помогает нам, без его научных разработок мы бы совсем пропали, мы не можем терять такого ценного человека из-за девичьих фантазий. Я понимаю твою боль, Юра был хорошим человеком, но ты должна смириться с его смертью. Его убила лихорадка, скорее всего, пневмония, мы просто не успели его спасти, ты же знаешь, он до последнего терпел и не жаловался ни на что. Перестань винить Геннадия Львовича, уверяю, ты ошибаешься.
Одного такого разговора Але было достаточно, чтобы понять, что она осталась без союзников. Значит, придется действовать самой.

* * *

Алевтина горестно вздохнула и продолжила рассказ.
– В нашем бункере дрессируют мутантов. Об этом тебе Валерий сам подробно расскажет, суть в том, что на поверхности – огромная площадка с вольерами, там содержатся пойманные твари, над ними ставят эксперименты, их приручают – кого-то успешно, кого-то нет. Доктор Менгеле колол им какие-то препараты, от которых чудовища становились на некоторое время почти ручными. Именно дрессировка мутантов – основной «профиль» нашего убежища.
– Это лучше, чем ставить опыты на людях, – осторожно заметил Дима.
Девушка недобро ухмыльнулась.
– Порой мне кажется, что даже эти монстры лучше некоторых людей. Хотела бы я отправить в лабораторию моего отца…

* * *

Алевтина стояла перед вольером, глядя в глаза собственному страху. За решеткой скалился и рявкал монстр – такой же, какой напал на их отряд, когда девушка была совсем маленькой. На нее волнами накатывались детские воспоминания, и ужас, такой же липкий и холодный, как тогда, на железной дороге, заставлял сердце колотиться где-то в горле, заливал спину ледяным потом.
– Сейчас или никогда, – прошептала Аля и решительно взялась за ручку дверцы вольера.
Если у нее не получится, монстр разорвет ее. У нее нет даже пистолета, любимая небольшая «Гюрза» осталась в комнате. В руках осталась лишь палка, ростом почти с нее саму. Сомнительное оружие против хищного мутанта, но для ее задумки этого было достаточно. Или все получится, или – смерть. Что же, пусть будет так.
– Стой! Куда! – старший дрессировщик бросился наперерез, но не успел.
Алевтина захлопнула за собой дверцу и оказалась запертой в вольере, один на один с чудовищем. Вокруг стало тихо-тихо, вся площадка замерла в ожидании, люди, кажется, перестали дышать.
Дрожь сменилась злой решимостью. Нет, она больше не позволит детским страхам владеть ею. Больше не будет удушающей паники перед лицом отца, больше не стоит бояться смерти. После гибели Юрия девушка ощущала себя мертвой внутри, что-то в ней оборвалось, надломилось, а мертвецы не испытывают страха.
Монстр коротко рыкнул, шерсть на его загривке встала дыбом, нос собрался складками, обнажая острые желтоватые зубы в палец длиной.
– Сидеть, – очень тихо приказала Аля, и в ее голосе была угроза.
Мутант переступил с ноги на ногу, будто размышляя. Алевтина смотрела ему в глаза.
Мгновение – и тварь бросилась, могучее тело взвилось в воздух, черные кривые когти нацелились девушке прямо в горло. Полшага в сторону. Натренированная Юрием до автоматизма, девушка заметила движение еще раньше, чем зверь прыгнул.
Палка с силой опустилась чудовищу на хребет. Не убьет, но больно сделает точно. Монстр жалобно взвизгнул и отскочил.
– Я сказала – сидеть! – громче повторила Аля, продолжая неотрывно смотреть в темные глаза с вертикальными зрачками.
Мутант внимательно следил за палкой в ее руках, но команду выполнил.
– Тише, тише, молодец, – зашептала Алевтина, протягивая руку. Медленно. Еще медленнее. Шерсть на загривке потихоньку укладывалась, но зубы все еще были оскалены, да и во всей фигуре заметна была готовность к прыжку.
Девушка вытащила из кармана заранее приготовленное лакомство – пару тушек крыс, которых она специально выловила в заброшенной казарме.
– Хороший мальчик. Я тебя не боюсь. И ты меня не бойся. Давай дружить? – Аля вытянула руку с крысой вперед, подпуская мутанта совсем близко, позволяя ему взять еду с руки. Если бросится, она не успеет отскочить. Сейчас станет ясно, получилось у нее или нет.
Монстр принял угощение, зубы клацнули поверх ладони девушки с идеальной точностью, не задев защитных перчаток. Неплохо, уже неплохо. Но нужно идти дальше.
– Можно, я тебя поглажу? Это совсем не страшно, тебе будет приятно, – мурлыкала Алевтина, медленно-медленно протягивая руку к сложенному в гармошку носу. Мутант смотрел недоверчиво, в горле что-то булькало и клокотало, но он не зарычал. Еще немного. Аля тихо выдохнула. Да, получилось. Ее ладонь поглаживала складчатую кожу на морде твари.
Девушка села на землю рядом с ним, продолжая гладить, перейдя от носа за ухо.
– Теперь друзья? Тебя будут звать Шварц, – улыбнулась она.
Монстр вдруг лег у ее ног и перевернулся на спину, подставляя живот. Таким образом он выказал Алевтине безграничное доверие. Видимо, ее действия пробудили в нем какой-то древний инстинкт одомашненной собаки.
Аля скормила новому другу третью крысу, почесала его на прощание за ухом и вышла из вольера. Ее тотчас обступили, засыпали сотней вопросов. Старший дрессировщик от волнения ругался матом.
– Как тебе это удалось? – наконец, спросил он.
– Вы все их боитесь, боитесь, что они вас разорвут. Я не боюсь, и была готова к смерти, принимала ее как должное, если что-то пойдет не так. Мутант не увидел страха, поэтому и не бросился, – равнодушно пожала плечами Алевтина. Она чувствовала себя опустошенной, усталой, несмотря на успех своей затеи. Теперь осталось воплотить в жизнь свой план.

* * *

– Шварц, ко мне! – шепотом скомандовала Алевтина, и ручной пес-мутант мгновенно оказался у ее ног, почти бесшумно выбравшись из запорошенных снегом кустов.
Девушка притаилась за бетонным блоком, выжидая. Группа, в которую входил Доктор Менгеле, два часа назад вышла из Мытищ.
О, как долго Аля ждала этого момента! Старый паук Геннадий затаился в своем логове, он почти год не показывался в Загорянке – с того момента, как отравил Юрия. Хитрый старый мерзавец боялся лишних вопросов, ждал, пока все забудется, уляжется. Нет, она помнит, она все помнит, и теперь настал час расплаты.
Порой Алевтине казалось, что ее затея слишком сложна. Почему бы не пристрелить дорогого папашу так же, из засады, рука не дрогнет, а уж в собственной меткости девушка не сомневалась. Слишком просто. Слишком. Это означало скомпрометировать себя перед руководством и пойти под трибунал, все же Доктор Менгеле слишком много значил для Валерия Станиславовича. Подставить себя ради этого негодяя? Впрочем, расстрела Аля не боялась, ей казалось, что последние несколько месяцев она живет на автомате, зачем-то ест, зачем-то спит, и волю к жизни подстегивало только настойчивое желание мести. Если Геннадий сдохнет, уже ничего не страшно, там – хоть на казнь. Но что-то внутри противилось такому бездарному концу. Да и не заслужил он легкой смерти, пуля в лоб – и в вечность? Нет, девушка хотела, чтобы он испытал тот же ужас, какой испытывала она, стоя перед ним в ожидании наказания или оставшись одна в темноте, лицом к лицу с мутантом. Доктор Менгеле должен сдохнуть так же. Ощутив на поганой роже зловонное дыхание, услышав звук разрываемой зубами собственной плоти. Скоро. Уже скоро.
Алевтине не хотелось загадывать, что будет дальше. Скорее всего, ее вряд ли сочтут виновной, даже если останутся свидетели. Все же Шварц не был безобидной болонкой, он оставался монстром, пусть послушным ей, – и в любой момент мог выйти из-под контроля.
Возможно, ее питомца расстреляют. От этой мысли было грустно, но с самого первого дня, когда Аля вошла в вольер, она заставляла себя не привязываться к псу слишком сильно. Один раз девушка позволила себе искренне, по-настоящему любить человека, как отца, как ближайшего друга и наставника. Боль утраты терзала ее до сих пор, и испытать ее снова было бы слишком страшно.
Безошибочным слухом опытного разведчика Алевтина уловила шаги. Пора. Вдохнуть. Выдохнуть.
– Шварц, ату! – шепотом приказала девушка.
Над рельсами взметнулась черная тень. Двое сопровождающих сориентировались мгновенно. Как же иначе – Геннадий Львович брал с собой лучших… И все же одного из них пес успел сбить с ног, прежде чем грянула автоматная очередь.
– Нет… – простонала Аля, потянувшись к кобуре.
Шварц даже не успел взвизгнуть, он умер мгновенно, разодранный в клочья смертоносным металлом. Один – один. Прежде, чем расстаться с жизнью, мутант загрыз незадачливого разведчика. Но по воле судьбы, Доктор Менгеле по-прежнему был жив.
«Какие силы тебя охраняют? Какому дьяволу ты продал душу, бессмертная ты тварь?» – с горечью думала Алевтина, медленно вытягивая пистолет.
Кажется, сегодня вся Вселенная была против нее. За что, почему так? Как охранники успели загородить его собой, почему он еще не сдох?! Идеальный, как ей казалось, план провалился, бесславно и бездарно.
Тихо-тихо девушка потянула предохранитель и положила палец на спусковой крючок. Нет, сегодня все должно завершиться, слишком много зла творит ее отец, слишком много слез пролито по его вине.
Звуки борьбы стихли, оставшийся в живых разведчик мазнул фонарем по рельсам, очертил круг. Было слишком снежно, чтобы что-то разглядеть. В пятнах света снег был алым от крови, над трупами клубился пар.
– Ненавижу… Я ненавижу тебя… – почти беззвучно, одними губами выговорила Аля. Палец до упора вдавил холодный металл. Щелчок, неприлично громкий в наступившей тишине. Осечка. – Черт!
Видимо, Геннадий Львович и впрямь продал душу дьяволу. Впервые в жизни верный пистолет подвел девушку.
– Руки вверх!
Алевтина отбросила бесполезное оружие и подняла руки. Все кончено. Что теперь будет? Едва ли Доктор Менгеле оставит ее выходку безнаказанной, только вот… На что хватит фантазии сумасшедшему ученому?
– Вперед.
Аля не помнила, как спустились в убежище, мысли были вязкими, как клей, девушку окутало какое-то странное, тупое безразличие. И усталость, бесконечная усталость. Скорее бы уже все кончилось.
Геннадий Львович, успевший снять защитный костюм, что-то достал из рюкзака, обхватил дочь за плечи. Алевтина замерла, пораженная этим отцовским жестом – Доктор Менгеле никогда не обнимал свою дочь. И спустя мгновение пожалела – в предплечье уколола иголка.
– А теперь, дорогая, ты немного поспишь, пока я закончу свои дела здесь, и мы отправимся в Мытищи. Там я займусь твоим воспитанием. Нет, пока можешь не бояться – это обычное снотворное, чтобы ты не наделала очередных глупостей и не сбежала, пока я буду занят, а еще – чтобы никто не знал о маленьком инциденте на поверхности. Для всех – ты просто решила навестить любимого папочку, – прошипел ей в ухо ученый, и его голос звучал зловеще.
Алю замутило от страха. Из бункера военных живой она уже не выйдет, и смерть ее будет страшной… Девушка хотела крикнуть, позвать на помощь. Пусть лучше расстрел, она была готова признаться в покушении на Геннадия Львовича – только не в Мытищи. Губы будто одеревенели, веки стали тяжелыми. Старый паук предусмотрел все. Теперь все кончено… Алевтина провалилась в сон.
Она проснулась спустя почти сутки, одетая в защитный костюм. Рядом стояли уже готовые к выходу Доктор Менгеле и его сопровождающий. Их провожал сам Валерий Станиславович.
– Поправляй здоровье, Птичка, и возвращайся, мы будем по тебе скучать! Совсем переутомилась, бедняжка, даже попрощаться ни с кем не успела, все спала, – он по-отечески обнял девушку и напутственно подтолкнул к выходу.
«Поправить здоровье?! Что отец наплел им всем? Нет, только не в Мытищи! Меня там убьют, страшно убьют!» – мысли текли медленно, с трудом, а язык не слушался вовсе.
– По…по… – Алевтина отчаянно пыталась выговорить «помогите», но в горло будто набили ваты.
– Пока, пока, дорогая. Еще свидимся! – помахал рукой командир, по-своему расценив странные звуки.
Гермодверь захлопнулась, и крошечный отряд вышел в зимнюю ночь. Аля еле шла, цепляя ногами каждую кочку, сейчас о побеге не могло быть и речи. К тому же, охранник Доктора Менгеле не спускал с нее дула автомата.
До Мытищ вместо расчетных трех часов добирались почти пять. Алевтина едва не окоченела от холода, под защитным костюмом не оказалось даже куртки, только тонкая рубашка. Геннадий Львович поглядывал победно – наказывать непутевую дочь он начал уже сейчас.
«Но ты, мерзавец, не учел одного. Что на морозе от твоих транквилизаторов нет толку…» Сознание прояснилось, и даже страх отступил, оставив кристальную ясность мыслей. Девушка старательно изображала прежнюю «пьяную» походку, чтобы отец ничего не заподозрил.
Отряд подходил к убежищу военных. Эту часть Мытищ Аля знала весьма неплохо, довелось в одну из вылазок обойти почти все окрестности. Только бы в этот раз повезло!
Мутанта в одном из зданий Алевтина приметила еще на подходе. Не зря она так долго тренировалась на площадке, дрессируя Шварца, сейчас ей было достаточно пары жестов руками, которые точно должны были раззадорить чудовище. Для конвоира они выглядели так, будто девушка растирала замерзшие запястья.
Боковым зрением Аля увидела, что приманка сработала. Монстр направился за ними вдоль здания, внимательно приглядываясь к незваным гостям. Алевтина будто случайно повернула голову в его сторону.
– Мутант! – вскрикнула она.
Конвоир на мгновение отвлекся. Этих секунд девушке было достаточно, она бросилась бежать. Сзади грянул выстрел, ногу обожгло болью, куда-то вниз, в ботинки потекло теплое. Аля оступилась, заскользила по заснеженному асфальту, боковым зрением успев увидеть отца, вновь поднимающего пистолет. Пока его охранник был занят мутантом, Геннадий Львович решил расправиться с дочерью.
Алевтина вскочила, страх заглушил боль. Только не в лапы Доктора Менгеле. Куда угодно, только не к нему.
Девушка бежала так, как никогда в жизни, перед глазами чернело, сердце колотилось где-то под ребрами, нога горела огнем.
Ее преследовали. Видимо, с чудовищем опытный разведчик все же справился. Аля нырнула под забор, едва не захлебнувшись снегом. Сюда мужчине точно не протиснуться, этот лаз был маловат даже для худенькой девушки.
Пожалуй, это ее спасло. Чуть-чуть везения. Вселенная, пожалуйста, еще чуть-чуть!
Алевтина продолжала бежать, оскальзываясь, утопая в снегу почти по пояс. Она неслась мимо теплоцентрали, не разбирая дороги, куда угодно, лишь бы не оставаться в Мытищах. Здесь все – предатели. В любом из бункеров Доктор Менгеле достанет свою дочь. Только бы оказаться подальше отсюда.
Силы были на исходе, дыхания не хватало, легкие разрывало от холода и нехватки воздуха, не спасали даже годы тренировок. Последние несколько метров девушка пробежала уже вслепую, перед глазами стояла мутная пелена.
«Юре было бы за меня стыдно…» – мелькнула последняя мысль, и сознание погасло.

* * *

– Ну, а дальше ты уже знаешь. На два года я застряла в Нагорном. Мужланы, много лет не видевшие красивого женского тела, едва меня не разорвали, а сопротивляться… Все было, как в тумане, в каком-то бреду, я желала им смерти, страстно желала, но вместе с тем – мне некуда было идти. Я исследовала все окрестности, появлялась и у теплоцентрали, и даже к бункеру военных подбиралась, рискуя жизнью, – уж очень мне хотелось получить весть о том, что мой отец подох собачьей смертью. Но увы – он был жив, как ни прискорбно.
Алевтина сидела на кровати, обняв колени, горестно сгорбившись, воспоминания причиняли ей боль. Девушка по-детски шмыгнула носом и утерлась тыльной стороной ладони. Дима молчал, не зная, что сказать на такие страшные откровения.
– Ты говорила про дневник Алексеевой, как будто бы знала, что происходит у нас. Откуда? Марина появилась позже. Когда ты бежала в Нагорное, бункер в Раменках был еще жив и процветал, никто и предположить не мог, что все обернется так…
Аля тоскливо ухмыльнулась краем губ.
– Кирилл зря погиб в ваших лабораториях. Впрочем, когда его допрашивали, о том, что я жива, действительно не знал никто, кроме жителей Нагорного. Уже позже обо мне узнал еще один человек. Сама Марина Александровна. Мы с ней встретились случайно, она поклялась никому не говорить обо мне и отомстить Доктору Менгеле за все искалеченные судьбы.

* * *

Декабрь 2033  
Прошли сутки с той страшной минуты, когда Женю выбросили на улицу умирать. В убежище военных готовились к операции по захвату Теплоцентрали, Геннадий Львович целыми днями пропадал в лабораториях, занятый поиском противоядия от грибов и разработкой «капель берсерка», полковник Рябушев лично наблюдал за расчисткой последних метров туннеля до гермоворот. Марина с трудом нашла в себе силы подняться с кровати, мельком глянула на свое отражение в небольшом зеркале. Опухшее от слез лицо, злые, полные отчаянья глаза, обведенные краснотой, растрепанные, криво остриженные волосы.
Ночью женщина не спала, рыдала в подушку, проклиная себя и судьбу. Решение было принято, осталось лишь дождаться, пока два бункера сольются в один. Алексеева больше не верила в человеческую честность. Она была практически уверена, что когда падут гермоворота между военными и Теплоцентралью, на стороне проигравших окажется слишком много предателей – тех, кто сдастся на милость победителя и пополнит ряды «высшей касты». Слишком уж хорошо всем Мытищам было известно о методах полковника и Доктора Менгеле.
Это разочаровывало женщину и вместе с тем вызывало невыносимое желание приставить к виску пистолет. Марина разрывалась от стыда и горя, вспоминала отчаянно-просящие лица пленников, ненавидела себя – и не видела выхода. Скоро это все закончится. Скоро не останется больше ничего.
Занятая горькими раздумьями, она вышла на поверхность и пошла, не разбирая дороги, утопая в сугробах. Она надеялась увидеть хотя бы тело своего бедного Жени, попрощаться с ним и попросить прощения. Но увы, ночной снегопад занес все следы, город укутался в белое и спал, было сумрачно, солнце не могло пробиться сквозь тяжелые тучи.
Женщина шла быстро, не оглядываясь, даже не доставала пистолет, он так и болтался где-то на поясе, в кобуре. Пожалуй, ей было бы проще, если бы какой-нибудь голодный мутант вышел ей навстречу и разорвал, но нет, в Мытищах все было спокойно и тихо.
Алексеева бросила взгляд на трубы теплоцентрали, поджала губы. Постучаться бы к ним в двери да закричать: бегите, бегите отсюда, хоть на растерзание голодным монстрам, это не так страшно, как то, что случится с вами, когда гермозатвор рухнет. Нет. Пусть все идет так, как идет. Марина поклялась себе не вмешиваться.
Она свернула к кладбищу и неожиданно для себя оказалась под сводами часовни с обрушившимся куполом. Женщина села на снег, скрестив ноги, и задумалась о своем. Было тихо, и среди белого безмолвия скрип снега под человеческими ногами показался особенно громким.
Алексеева бесшумно вскочила и прижалась к стене. Мимо нее скользнул закутанный в резиновый плащ силуэт.
Марина прищурилась. Разведчик. Девушка. Видимо, опытная – движется уверенно, ружье на плече несет так, чтобы выстрелить практически мгновенно. Однако что-то не то было в ее фигуре. Слишком уж непропорционально округлялся защитный костюм в районе живота. Алексеева, наконец, осознала и удивленно вскинула брови. Ну, и что теперь делать?
– Опусти оружие. Я не причиню тебе вреда, – негромко сказала женщина.
Разведчица круто обернулась и вдруг охнула и со стоном села на снег, хватаясь за живот. Ружье выскользнуло из разжавшихся пальцев.
– Что с тобой? Чем тебе помочь? – Марина опустилась на колени рядом с ней.
– Все хорошо, – ответила девушка, поднимая голову. – Кто вы такая?
– Э, нет, дорогая. Сначала ты расскажешь мне, что делает беременная женщина на поверхности в одиночестве. Уверена, у тебя есть веские причины.
– Алевтина, – разведчица протянула руку. Через окуляры на Марину уставились удивленные огромные глаза. – Видимо, я допрыгалась и попалась, верно? Вы либо от полковника Рябушева, либо с Теплоцентрали. Такие встречи в мои планы точно не входили.
– Логично, – заметила Алексеева. – Я действительно из бункера военных. Но их подковерная возня с захватом заложников в рабство мне совершенно не интересна, поэтому можешь успокоиться, и давай-ка говори, откуда ты, я провожу тебя в безопасное место.
– Очень мне нужна ваша помощь! – презрительно фыркнула Аля. – Сама дойду.
– Ну уж нет, детка. Разгуливать в твоем положении по снегу и холоду – точно не самая лучшая идея.
– Доктор Менгеле еще жив? Этот старый мерзкий паук не нашел на свою голову мутанта или недоброжелателя? – вдруг спросила девушка.
– Вот оно что… – печально вздохнула Марина. – Мне ты можешь рассказать правду.
Алевтина раздраженно тряхнула головой.
– Мне терять уже нечего, – бросила она и заговорила.
Женщины беседовали долго. Уже стемнело, среди тяжелых туч проглядывала луна. Объединенные ненавистью к Геннадию Львовичу и мытищинским военным, Марина и Аля, поддавшись внезапному порыву, рассказали друг другу все свои тайны.
Алексеева узнала, что перед ней дочь Доктора Менгеле, преданная отцом, спрятавшаяся от него в Нагорном, а Алевтине была поведана тайна бункера в Раменках.
Обе плакали – две одинокие души, истерзанные, искалеченные, слезы застывали на щеках на морозе, но женщины не чувствовали холода и времени, исповедуясь друг другу в разрушенной, заброшенной церкви.
– Если Геннадий сдохнет, я смогу вернуться домой, – прошептала Аля, вцепившись Марине в руку.
– Я обещаю тебе. Никто не знает о том, что я задумала, только ты. Последние мытищинские убежища перестанут существовать третьего января, а вместе с ними – и все сволочи этого города.
– Надеюсь, хорошие люди после смерти попадут в рай, – вздохнула Алевтина.
Кому, как не ей, понять Алексееву? Здесь все средства хороши. Этот город больше не заслуживает жизни, слишком страшные вещи творятся под землей, слишком много боли и страданий.
Марина проводила Алю почти до самых дверей бункера. Она шла обратно, вглядываясь в темные остовы домов, и думала, что Доктор Менгеле заслуживает самой страшной кары. Как и Рябушев. Как и все их приспешники. В отличие от своего ученика, заключенного в карцер за неповиновение, Вязников не расплатился своими мучениями за то, что творил, за пролитые слезы своих жертв. Скоро. Очень скоро все это кончится. Карфаген должен быть разрушен.

* * *

– Она так хотела все закончить… А начала новый круг. Порой мне кажется, что все напрасно, умерли лучшие, самые светлые и чистые, пострадавшие ни за что, а моральный урод Геннадий жив.
– Она – как призрак прошлого. Начало конца. Все началось в одном месте, Раменки – Мытищи, какой-то проклятый маршрут. Я не хочу сейчас это ворошить, хватит. Алексеева мертва, мы – живы, и теперь стоит позаботиться о себе.
Дима встал и раздраженно зашагал по комнатушке, Аля осталась сидеть, неподвижно глядя в стену.
– Я очень боюсь, – медленно произнесла она, не поворачивая головы.
– Ты больше не одна. Я с тобой, теперь всегда с тобой.
– Это еще страшнее. Геннадий теперь сможет манипулировать нами обоими, играть на нашей боязни потерять друг друга.
– Перестань. Мы еще толком не разобрались, что здесь происходит, а уже напуганы и все в растрепанных чувствах. Легкая же мы добыча – впадаем в панику, когда враг еще даже не попытался ничего нам сделать. Идем. Будем разбираться с самого начала, призраки прошлого – в прошлом.
Перед кабинетом Валерия Станиславовича девушка остановилась, выдохнула. Обернулась к Диме. В ее глазах снова было что-то странное, тревожащее, оттуда исчезла на мгновения вынырнувшая маленькая девочка, пропала в черном омуте.
Генерал Леушевский встретил гостей своей привычно-доброжелательной улыбкой, но отчего-то Дмитрию стало настолько неуютно, что он едва подавил в себе желание выскочить обратно в коридор.
Доктор Менгеле сидел в кресле и усмехался, чем-то весьма довольный. Кажется, он уже успел побеседовать с начальником бункера, и результат его удовлетворил.
– Ну что же, дорогие друзья, я рад, что вы здесь, с нами. Товарищ Холодов, Геннадий Львович рассказал о ваших выдающихся талантах, а также о том, что в последнее время вам стали известны те формулы и средства, которых нет в распоряжении нашего гениального ученого. Поэтому лично я обращаюсь к вам с просьбой о сотрудничестве, – Валерий Станиславович посмотрел на юношу в упор, всем видом показывая, что отказ невозможен.
Дима сделал шаг назад, опустил глаза, не желая встречаться взглядом с командиром.
– Нет. Это невозможно, – тихо выговорил он.
– Я настаиваю. Вам известно средство, которое может помочь спастись от ядовитых спор Ритисмы Ацеринум. Сейчас изготовление подобного лекарства – первейшая задача, направленная на выживание. Поэтому ради всех выживших и продолжения нашего существования я требую от вас возобновить эксперименты, – голос генерала зазвучал жестче, в нем проскользнули стальные нотки. Было видно, что Леушевский не привык к отказам, и упрямство Димы начинало его раздражать.
– На ком вы желаете ставить опыты? – с неожиданной злостью бросил Дмитрий. – Все те, на ком опробовали препараты, умерли в Мытищах при взрыве, кого вы назначите новой жертвой?
– Человеческим материалом мы вас обеспечим, за это можете не переживать, – отчеканил командир.
Юноша передернулся. Человеческим материалом. Очередными номерами?
– Нет… нет, – с ужасом прошептал он.
Попятился назад, уперся спиной в стену и замер. Алевтина вдруг оказалась рядом, сжала его ладонь в своей.
– Мы так не договаривались, – она раздраженно посмотрела на своего отца. – Ты не должен его принуждать.
– Я никого не принуждаю, – отмахнулся Доктор Менгеле, но в его глазах было торжество. – Это решение командира бункера, сейчас от наших действий зависит судьба человечества.
– Старый паук! – выплюнула Аля. – Спихиваешь свою подлость на других?
– Прекратите сейчас же! – рявкнул Валерий Станиславович, стукнув кулаком по столу. – Устроили балаган! Товарищ Холодов, решение о том, что вы возвращаетесь к научной деятельности, окончательное.
– Я не хочу, – упрямо повторил Дима. – Считайте, что я отупел и забыл все, что умел.
– В нашем бункере каждый должен приносить пользу.
– Хорошо, отправьте меня мыть полы и драить сортиры, я буду приносить пользу, – юноша вскинул голову и посмотрел на командира в упор, ожидая реакции.
– Поломоек у нас хватает. Вы будете заниматься экспериментами вместе с Геннадием Львовичем, – с нажимом повторил Леушевский.
– Не буду. Прикажете меня расстрелять? Воля ваша. Если я не могу заниматься ничем иным, кроме как сотрудничать с профессором Вязниковым, позвольте мне уйти на поверхность.
Сейчас любое решение, и даже сама смерть казались Диме лучшим выбором, чем возвращение к тому, от чего он отказался через боль, страх и слезы.
– Товарищ Холодов, – вкрадчиво проговорил генерал. – Вы поступаете в распоряжение профессора Вязникова. Обо всем остальном вам предстоит беседовать с ним. Если он сочтет возможным отпустить вас, вы сможете уйти. Если нет – останетесь здесь и будете помогать Геннадию Львовичу во всем. Разговор окончен.
– Не станем пороть горячку, – неожиданно спокойно и доброжелательно заявил Доктор Менгеле. – Дима, пожалуйста, отправляйся на экскурсию по убежищу, поднимись на поверхность, взгляни на наших питомцев. Обдумай все спокойно, и вечером мы поговорим.
Юноша слишком хорошо знал своего наставника, чтобы ошибаться в нем. Этот расчетливый мерзавец что-то задумал, но что? В горле заворочался знакомый тугой комок страха.
В кабинете появился молодой человек, сопровождавший Диму вчера.
– Пойдемте со мной, я покажу вам бункер, – с улыбкой предложил он и легко, но настойчиво потянул гостя к дверям.
– Пусть Алевтина пойдет со мной! – Дмитрий вырвал руку и встал рядом с девушкой.
– Это невежливо, у отца и дочери могут быть свои маленькие секреты, нам нужно побеседовать наедине, – протянул Доктор Менгеле. Он встал с кресла и обнял Алю за плечи. Девушка раздраженно дернула плечами, сбрасывая его руки, поджала губы, явно прокручивая в голове самые худшие варианты развития событий. Наконец она повернулась к Диме.
– Иди, со мной все будет нормально. Встретимся вечером, – Алевтина натянуто улыбнулась, ее голос прозвучал тревожно.
Дима последний раз обернулся и вышел в коридор. На душе было тяжко – снова решения, снова ответственность и новые беды.
– Да почему все так-то?! – горько крикнул молодой ученый, стукнул кулаком в стену.
– Ну-ну, все наладится, – сопровождающий ободряюще коснулся его плеча. – Пойдем.

Глава 10
Загорянка

Убежище под военной частью в Загорянке было довольно большим, но до масштабов мытищинского бункера военных не дотягивало.
Шесть полностью изолированных отсеков, соединенных короткими коридорами, центральный зал – жилой, круглый, от которого веером расходились комнаты на несколько человек.
Спутник Димы, представившийся Алексеем, завел гостя в одно из жилых помещений.
– Вот тут я сам и сплю, – улыбнулся он, показывая нижнюю полку двухъярусной кровати. У изголовья клейкой лентой было приклеено к стене несколько картинок из журнала, какие-то мужчины странного вида, похожие на мутантов: один – красно-синий, с эмблемой паука на груди, другой – зеленый, мускулистый, со страшным оскалом.
– А это кто такие? На поверхности водятся? – наивно спросил Дима. Такого он никогда не видел.
– Ну, ты – темнота, – расхохотался Леша, молодые люди почти сразу перешли на «ты». – Это же супергерои! Человек-паук и Халк. До Катастрофы была такая компания, называлась «Марвел», они сначала рисовали комиксы, потом еще и фильмы стали выпускать. Сюжет – закачаешься! Жил в Америке такой парень, Питер Паркер. Его укусил радиоактивный паук, и после этого он получил суперспособности. Паучье чутье, умение карабкаться по отвесной стене, у него даже прибор был, который паутиной стрелял. Вот такой герой, спасал мир от преступников.
Дима задумался о своем и погрустнел. В какой же момент весь этот спятивший мирок после Катастрофы стал напоминать очередной фантастический фильм? Только вот отчего-то там, на другой стороне экрана жертвы генетических экспериментов становились героями и освобождали мир от всякого зла, а здесь оставались изуродованными, бездыханными трупами в камерах лаборатории военных, не способные спасти даже самих себя.
– Тебе мутантов на поверхности мало, ты этих решил еще сюда приклеить? – невесело усмехнулся молодой ученый. – Вокруг нас каждый день такое происходит, что у создателей твоих комиксов фантазии бы не хватило.
– Да нет, ты не понимаешь, – с жаром заспорил Алексей. – На поверхности – там да, там страшно, смерть и жуть, но там – работа и реальная жизнь. А здесь… Ты бы только видел! У нас со времен Катастрофы сохранился телевизор и проигрыватель с кучей дисков. Тут такие киносеансы, хоть все уже по сотне раз пересмотрено, а все равно смотришь – и дышать боишься, картинка яркая, представь: небоскребы, зеленые парки, люди красивые, счастливые, все это на экране. Такого в нашей жизни нет, поэтому и хочется смотреть, не отрываясь.
– А у меня были книги. Я в них растворялся, будто сам жил в описанном мире. У нас просто телевизора не было, – Дима с усилием заставил себя отбросить тягостные мысли и поддержал беседу.
Молодые люди пошли дальше, Леша болтал без умолку, показывая гостю свой родной дом. Он вырос здесь, попав в убежище пятилетним мальчишкой, но в его памяти, в отличие от Димы, сохранились обрывки воспоминаний о прежней жизни, пусть по-детски наивные. Наверное, поэтому его так привлекали красивые картинки на экране.
– Пойдем, перекусим, как раз время обеда, а потом я отведу тебя наверх и покажу наш питомник, – предложил сопровождающий.
Под пищеблок было выделено довольно большое помещение, разгороженное на две части деревянными ширмами. Вентиляция здесь работала на пределе возможностей, но в воздухе все равно стоял умопомрачительный запах еды.
В столовой то и дело появлялись люди, они подходили к небольшому окошку и забирали у симпатичной молодой девушки в белом халате жестяные миски с похлебкой.
Леша с Димой устроились в самом углу, за крохотным столиком.
– На вкус изумительно, – с набитым ртом выговорил молодой ученый, зачерпывая очередную ложку.
– Ха, а ты думал? Наш повар Танюша – просто богиня в своем деле, – довольно похвалился Алексей.
– Из чего это приготовлено?
– О, это предмет нашей особой гордости. Я тебе уже говорил, что наверху питомник. Наш бункер занимается выращиванием и дрессировкой мутантов. Практически ферма, какие были до Катастрофы. То, из чего суп, мы по привычке называем свининой, но самого зверя ты еще увидишь, с обычной хрюшкой он мало общего имеет. Это заслуга Геннадия Львовича, мы безмерно ему благодарны за то, что он сумел разработать препарат, который работает, как антибиотик, подавляет всякую биологическую заразу и выводит из организма животных радиацию.
Дима задумчиво потер переносицу.
– Да, я знаю, о чем ты говоришь. Мы пытались вводить это лекарство и людям, но после десятка неудачных попыток и модификаций поняли, что работает оно только применительно к животным. Этот препарат угнетает мозговую активность. Зверю думать ни к чему, его судьба – быть мясом. С людьми так не получалось. Мне будет очень любопытно взглянуть на ваших питомцев.
– Можно я тебе задам нескромный вопрос? – поинтересовался Леша и, получив в ответ утвердительный кивок, продолжил. – Почему ты не хочешь сотрудничать с Геннадием Львовичем? Я подслушал вашу ссору в кабинете генерала, извини. Ты знаешь какой-то секрет спасения от грибов, но не хочешь им поделиться.
Дмитрий устало вздохнул.
– Ты вряд ли бывал в Мытищах, а если бы увидел, смог бы понять. Мой учитель не зря имеет прозвище Доктор Менгеле, это был фашистский ученый, который в годы Второй мировой ставил страшные опыты на военнопленных в концлагерях. Мне довелось читать о том, что делали фашисты с советскими людьми, пожалуй, в некоторых вопросах мы их даже переплюнули: профессор Вязников и я занимались тем же. Но я в какой-то момент осознал, что перешагнул черту, зашел слишком далеко в необузданной жестокости, убив человека из прихоти. Мне пришлось вынести страшные пытки за это, и если я сейчас вновь соглашусь сотрудничать с Геннадием, то все было напрасно. Скажи, как в вашем убежище поступают с преступниками и инакомыслящими?
Алексей вдруг помрачнел, вспомнив о чем-то своем.
– Если наши методы не помогают, то их отправляют в Мытищи. Кто-то говорил, что их там жестоко мучают, я не знаю. Особенно негодовал Юрий Леонидович, наверняка Птичка о нем рассказывала, он ей был как второй отец. Он часто бывал у вас, и в кабинете Леушевского каждый раз чуть ли не стулья летали, так он был зол. Кричал, что Доктор Менгеле – моральный урод и садист, но Валерий Станиславович готов каждого из нас пустить в расход, лишь бы Геннадий Львович остался и помогал дальше. Мы все прекрасно понимаем, что без него загнемся, просто загнемся.
– Юрий был прав и поплатился за это жизнью. Доктор Менгеле – действительно беспринципный старый паук. Знаешь, что будет дальше? То же самое, что происходило в Мытищах. Несогласных и прочих бунтовщиков будут отправлять в лабораторию для экспериментов. Как сказал Леушевский? Человеческий материал? Про своих подчиненных, которых обязан защищать, кем бы они ни были. После этого ты все еще не понимаешь, почему я не хочу сотрудничества? На каждый научный успех приходится сотня неудач, и они отражаются в прямом смысле слова на шкуре подопытных. Так нельзя, хватит с нас такой науки, пусть лучше мы все сдохнем к чертовой матери…
Голос Димы сорвался, он бессильно уронил голову на скрещенные руки. Внутри было больно и пусто. Спастись – одному из трехсот, пережить пытки, выжить в огненном шторме под обломками последнего мытищинского убежища, сбежать от тифонов и берсерка – чего ради? Чтобы все вернулось обратно, как проклятый бумеранг? Снова выбор – жестокий, практически невыносимый, и никакой надежды…
– Но послушай, разве ради выживания всего человеческого рода, всех оставшихся в этом мире не стоит пожертвовать пусть даже сотней жизней? Сколько людей умерло после Катастрофы от зубов мутантов, от болезней, от радиации, не говоря уже обо всех погибших в сам тот страшный день? – в глазах у Алексея мелькнул фанатичный огонек.
Молодой ученый поднял голову, его запавшие глаза были сухими, страдающими на бледном, исхудалом лице.
– Жертва пропаганды, – тихо сказал он. – Я говорил такие же слова перед тем, как на живом человеке опробовать препарат, от которого несчастный будет испытывать долгую и очень болезненную агонию. Ты говоришь, ради выживания стоит разменять сотню человеческих жизней? А ты готов отправиться добровольцем в лабораторию? Зная, что едва ли выйдешь оттуда живым: один эксперимент увенчается успехом, а десять других заставят тебя кричать, срывая голос, умолять добить. Ты. На это. Готов?
Последнюю фразу Дмитрий выговорил зло, раздельно, роняя каждое слово, как камень. Леша замялся, задумался.
– Твой ответ – нет, – жестко бросил Дима. – Я побывал с обеих сторон баррикад, умолял о расстреле, зная, что меня ждет. Не говори мне о жертвах.
– Прости. Я не хотел, правда. Не обижайся на меня, я влез не в свое дело, – Алексей виновато шмыгнул носом. – Пойдем, посмотришь наших зверей. Тебе понравится.
Пока надевали химзащиту, Леша продолжал болтать. Дмитрий молчал, пытаясь прийти в себя после неприятного диалога. Слишком много всего. Слишком. Жестокая судьба. Еще и рука по-прежнему не слушалась, неприятно-холодная, с потемневшими пальцами и белесыми полукружьями ногтей.
– Слушай, у нас весь бункер гудит о возвращении Птички – все слухи, слухи. Где ты ее нашел? После того, как она пропала, многие поговаривали о том, что Геннадий Львович запер в Мытищах непослушную дочь, и вряд ли она вернется. Когда случился взрыв, наши ходили на разведку, и Геннадий сказал, что Аля была в убежище в тот день и погибла вместе со всеми. А нет, она тут – призрак прошлого. Птичка ведь гениальная дрессировщица, она в одиночку к самым страшным тварям совалась, по поверхности расхаживала, как у себя дома, ничего не боялась, в лес лазила, пока там грибы не появились, и все мутанты ей – как комнатные болонки. Леушевский так жалел, что Алю забирают в Мытищи, наш питомник многое потерял с ее уходом, – рассказывал Алексей.
– Говоришь, с мутантами на короткой ноге? – переспросил Дима, выйдя из своего мрачного оцепенения.
Его мучило нехорошее предчувствие, ожидание худшего. Доктор Менгеле всегда все видит и знает. Быть беде.
– Мы можем сейчас пойти к Але? Где она? – тревожно спросил Дмитрий.
– Извини. Сейчас мы идем на улицу. Геннадий Львович велел не заходить к нему до вечера, им с дочерью нужно поговорить. Я не могу тебя туда отвести, – Леша развел руками, было видно, что ему неприятно отказывать, но приказ есть приказ.
– А если я окажу сопротивление, к примеру? Пну тебя под коленку и побегу? – молодой ученый сощурился, посмотрел устало и раздраженно.
Его мягко и ненавязчиво толкали в пропасть. Что добродушный, похожий на сытого моржа Леушевский, что улыбчивый, по-свойски простой Леша, что сама Алевтина – все они имели свой умысел, и каждая попытка Димы сделать шаг в сторону мгновенно пресекалась, по-прежнему спокойно и с улыбкой. Это злило, выбивало из колеи; можно противостоять агрессии, когда на тебя лезет дурак с дубиной или наставляют в грудь ствол автомата, бежать, драться, кусаться до последнего. Но размахивать кулаками перед «друзьями», которые исподволь, без видимого нажима, но весьма настойчиво заставляют делать по-своему, – практически невозможно. Дмитрий ощущал себя послушным теленком, которого ведут на бойню, ласково приговаривая и приманивая морковкой. И от этого на душе становилось совсем паршиво.
Леша посмотрел на своего спутника и покрутил пальцем у виска.
– Ну, побежишь, и куда? Далеко ли? Только отношения испортишь, оно тебе надо? Не обижайся, у меня приказ. К Геннадию Львовичу ты до вечера не попадешь, а Алевтина у него. Так что пойдем смотреть зверюшек, расслабься и наслаждайся жизнью, – беззаботно предложил он, но в голосе прозвучало тщательно скрываемое недовольство.
Дима закусил губу, натянул противогаз. Ладно. Пусть так. Бессилие угнетало, сводило с ума. И к нему примешивался едкий, разрывающий изнутри страх за Алю. Все ли с ней хорошо? Не причинит ли ей вреда отец, он может… Нужно было оставаться в кабинете до последнего, никуда не уходить от девушки. Но – поздно, слишком поздно, следовало думать раньше. Юноша выдохнул и с усилием заставил себя успокоиться. Сделанного не вернуть, вариантов нет, пусть все идет, как идет, оставалось только надеяться на лучшее.
Наверху было снежно, после полумрака подземелий глаза с трудом привыкали к свету. Леша что-то коротко сказал часовому, и они с гостем поспешили по снегу в сторону здания казармы.
– Вот тут у нас сама ферма, – голос сопровождающего из-под противогаза прозвучал низко и невнятно.
Небольшие помещения были забраны решетками, и в каждом импровизированном загоне лежали вповалку трое-четверо странных животных, внешне напоминающих помесь дикого кабана и коровы – обрюзгшие тела, покрытые жесткой щетиной, чуть сплюснутое широкое рыло. Из пасти выглядывали клыки, они могли бы быть с локоть длиной, но были отпилены, как и недоразвившиеся рожки на голове.
Завидев приближающихся людей, мутанты начали издавать звуки, напоминающие свист. Леша протянул руку и погладил одного из них через решетку, зверь довольно заурчал и подставил небольшие щетинистые уши, ожидая ласки.
– Они безобидные, травоядные, к людям относятся очень добродушно. До Катастрофы тут было несколько больших хозяйств, держали коров и свиней, и вот что из этого потом получилось. Вновь одомашнить этих милашек не составило никакого труда, людей они не боялись. Интересно другое – хищная гадость на поверхности мутировала долго, где-то лет через пять начали нас тревожить, а эти сразу выглядели как непонятно кто, потом мы их разводили, и с каждым поколением они становились все более странными. Мы их называем хрюшками. Они беспроблемные, наши спасители. А вот с хищниками получилось сложнее, пойдем, покажу.
Дима еще раз внимательно взглянул на животных. Неплохо, весьма неплохо. Около года назад полковник Рябушев обсуждал с Доктором Менгеле возможность организовать ферму и в Мытищах, казавшиеся бесконечными запасы тушенки, тем не менее, подходили к концу, и вопрос пропитания нужно было решать. Тогда же встал вопрос о том, возможно ли сажать овощи вне грунта бункера, и будет ли такая пища съедобной. Несмотря на все ухищрения Геннадия с витаминами и ультрафиолетом, растения с каждым годом становились все более чахлыми и мелкими, не хватало ресурса. Но – не пришлось…
Леша будто прочитал мысли своего спутника.
– Смотри, вон там, вдалеке, ангар, там у нас выращивают грибы, им много не надо, даже в холоде растут, как миленькие. А за ним – поле, летом там растет некое подобие картошки. Тоже нашли на поверхности и одомашнили, вроде жрать такое не стоило бы – а нет, повезло, можно. Почему – не знаю, не ученый, но едим и живем нормально.
– Тут, в Подмосковье, радиация не так страшна, это не Москва. Да, есть-то вы можете что угодно, главное – уметь потом лечить опухоли и прочие болезни. А это мы умеем… – невесело откликнулся Дима.
Впрочем, здесь, в благополучном убежище, где Геннадий Львович всеми силами поддерживал жителей своими экспериментальными препаратами, выращивание мутантов на мясо и картошки в зараженной земле казалось уже не страшным. Жрали же в Нагорном уховерток, и без всяких лекарств обходились годами, и без света жили, и гадили в ведро – и ведь выжили…
– А здесь у нас содержатся всякие хищные мутанты. Вон те, в дальнем вольере, одомашнены, как собаки, они – сторожевые, летом без них не обойтись, когда всякие насекомые сюда лезть начинают. Особенно с пауками и слизнями наши песики отлично расправляются, – похвастался Алексей.
Существо в вольере действительно напоминало большую собаку, оно лениво приоткрыло один глаз и вильнуло хвостом.
Зато монстр в следующем вольере вызывал желание бежать от него куда подальше. Вздыбленная шерсть на загривке переходила в редкие волоски на морде, из-за чего тварь казалась лысой. При виде незваных гостей кожа на носу мутанта собралась складками, обнажив острые зубы, из груди вырвался недобрый рык.
– Это наша головная боль, – Леша цокнул языком и остановился за пару шагов от вольера. Монстр заметался, пытаясь лапой достать человека. – Эти гады очень опасны, не одомашниваются, в лесу с ними встретиться – можно сразу завещание писать. Быстрые, сильные, злые, как черти, мы их так и называем. Одного удалось приручить, правда. Когда Алевтина к черту в клетку без оружия сунулась, с одной палкой, наш старший дрессировщик, Семеныч, от страха чуть противогаз не сожрал – думал, как из клетки обглоданные кости вытаскивать и Леушевскому докладывать, что Птичке хана. Ан нет, усмирила, палкой по хребтине отходила так, что чертяка хвост поджал и в угол клетки забился. Она его Шварцем назвала, потому что черный, все ходила с ним, с таким охранником никто не страшен. Правда, потом все же подвела дрессировка, бросился на сопровождающих Геннадия Львовича, его и пристрелили.
Дима, знавший правду, кивал в такт словам, разглядывая мутанта. Ему вспоминались строки из дневника Алексеевой, в которых она рассказывала, как на нее на подземной парковке в Раменках напал «философ», и как она пятилась от него, уговаривая, но не показала своего страха. Наверное, это работало со всеми мутантами, которые жили когда-то в городской среде. Скорее всего, где-нибудь в джунглях Индии с постапокалиптическим тигром такой финт не пройдет, но у этих слишком сильна генетическая память одомашненных зверей. Этим и пользовалась Алевтина, а уж страха за свою жизнь у нее точно не было.
После экскурсии на ферму Леша помог гостю снять костюм химзащиты и передал Дмитрия генералу Леушевскому, который встретил молодых людей в коридоре.
– Идемте, юноша, побеседуем, пока профессор Вязников занят.
В кабинете начальник бункера усадил юношу в кресло, дал в руки жестяную кружку с чаем и начал рассказ.
Первые три года после Катастрофы стали для жителей Загорянки самыми страшными. 
Запасы топлива и провизии на исходе третьего года жизни под землей почти иссякли, генераторы работали буквально на честном слове, убежищу грозил голод. 
Пайки были урезаны втрое, освещение оставалось только в общем зале и у дверей, нарастала паника. 
Сорокалетний командир Валерий Леушевский каждый вечер уходил в свой кабинет и садился к дисковому телефону советских времен. Часть в Загорянке принадлежала войскам связи, и военный знал, что под землей проложен телефонный кабель, какие использовали во времена Великой Отечественной войны. Он соединял Загорянку с Мытищами, а Мытищи – с Москвой. Последний год мужчина тщетно пытался оживить молчащий телефон, чтобы просить помощи – хоть у кого-нибудь. Видимо, за это время кабель окончательно испортился. Надежды не было. 
Для генерала это стало практически ритуалом. «Мытищи, ответьте. Москва, ответьте». Неужели – все? Неужели там больше ничего не осталось? Военной частью на улице Колпакова командовал его хороший знакомый, Васильев. Это – все? Все погибли? 
Когда молчавший несколько лет телефон на столе у тогда уже ставшего командиром Андрея Рябушева вдруг зазвонил, мужчина подскочил от неожиданности, разлил на пол чай. 
– Слушаю, – дрожащим голосом выговорил он, сняв трубку. 
– Господи, вы живы! – раздался искаженный помехами крик радости. 
Каким-то чудом замкнувшийся контакт кабеля связал между собой две воинские части, и с этого момента началось их тесное сотрудничество. 
Разведэкспедиция во главе с Геннадием Львовичем принесла в бункер запасы провизии и медикаменты, пару канистр с бензином, которого хватило хотя бы на месяц, пока Валерий Станиславович и профессор Вязников искали пути решения возникшей проблемы. 
Тогда же Доктор Менгеле предложил выращивать еду и одомашнивать мутантов. На исходе второго года сотрудничества жизнь в бункере наладилась и вошла в колею, совместными усилиями загорянцев и мытищинцев были построены вольеры, отловлены нужные животные, под командованием Геннадия Львовича началась вакцинация и селекция. 
Из отходов жизнедеятельности мутантов и людей научились производить топливо, тщательно высушенные фекалии отправлялись на растопку, для этого умельцы собрали устройство, аналогичное тем, которые использовали теплоэлектроцентрали, только в уменьшенном масштабе. 
Благо, воды в бункере хватало, оказалось, что система труб напрямую ведет к глубокой скважине. 
Жизнь налаживалась. Убежищу больше не грозил голод, организовали освещение и отопление. Каждый из жителей нес свою трудовую повинность – кто-то на ферме, кто-то под землей. 
Летом заготавливали корм для хрюшек. Это была жаркая пора, работали в основном по ночам, опасаясь нарваться на мутантов пострашнее и боясь прямых солнечных лучей. Ручными косами косили разросшуюся траву и лианы, благо, этого добра в утопающей в зелени Загорянке хватало. На тачках собранное отвозили в огромный подземный резервуар, который когда-то был выкопан для хранения бензина, но так и не был использован, и сквашивали в силос, которым зимой кормили питомцев. 
В общем, работа кипела, и каждый в бункере знал, кому говорить спасибо за возможность жить дальше. 
Доктора Менгеле не любили, о нем ходили жуткие слухи, однако ученый пользовался безграничным уважением. Потерять его протекцию означало потерять все, потому что Загорянка жила лишь благодаря его препаратам и новым разработкам. Из медикаментов у самих жителей убежища были лишь зеленка и бинты, остальным их обеспечивал Геннадий Львович. Стоило ли объяснять, что генерал Леушевский, всей душой болеющий за дело выживания своего дома и подчиненных, готов был сделать для профессора Вязникова все, что угодно? 
Это сотрудничество длилось годы. Были свои горести и радости, были бунтовщики и несогласные, которые быстро отправлялись в Мытищи в качестве «человеческого материала». Загорянка продолжала свое довольно-таки безбедное существование. 
Геннадию Львовичу несказанно повезло. Первого января, когда закончилась операция «Теплоцентраль», он наконец-то сбросил с себя часть забот и организовал вылазку в Загорянку, о которой его давно просил Валерий Станиславович. Занятый подготовкой к захвату бункера и проведением экспериментов с пластохиноном, Доктор Менгеле почти два месяца обещал Леушевскому, что вот-вот сумеет выбраться, и первого января, когда просьбы стали уже совсем настойчивыми, отправился в поход. 
Интуиция и на этот раз не подвела мужчину, он взял с собой огромный запас медикаментов и несколько своих передовых разработок. Профессора сопровождали три человека, охранявшие его персону и бесценные ампулы. 
Геннадий планировал вернуться к вечеру второго числа, но непредвиденные обстоятельства и уговоры Леушевского заставили его задержаться еще на сутки. А в ночь со второго на третье января бункеры военных и Теплоцентраль перестали существовать. 
Казалось, сам дьявол охраняет сумасшедшего ученого. Это было потрясающим везением. Доктор Менгеле поселился в Загорянке, а спустя неделю там оказались его дочь и опальный помощник. 
– Удивительное совпадение, не правда ли? – генерал Леушевский поставил на стол пустой стакан, пристально посмотрел на Диму.
– Отвратительное, – недовольно бросил юноша. – Вы наверняка знаете, что произошло между мной и Геннадием Львовичем. Вы полагаете, после этого я должен снова стать его помощником?
– Именно так. Обстоятельства складываются не в вашу пользу, товарищ Холодов. Сейчас необходимо отбросить свои принципы. Ритисма Ацеринум мешает нам существовать, к тому же, нам жизненно необходимы капли берсерка, над которыми вели работу лично вы. Также я весьма рад тому факту, что вернулась Алевтина, она прекрасный разведчик и отлично справляется с мутантами, вы трое – наш спасительный тандем, – кивнул генерал.
– Вы рады? – раздраженно повторил Дима. – А где же вы были, когда Доктор Менгеле уводил Алю практически на смерть? Вы – лицемер, Валерий Станиславович. Сотрудничества не будет.
– Будет, – жестко оборвал его Леушевский. – Не согласитесь добровольно – пеняйте на себя.
– Будете меня пытать? – ухмыльнулся молодой ученый. – У Геннадия не очень получилось.
– Вы слишком многое себе позволяете, я могу и разозлиться, – спокойно ответил мужчина, но уголки его губ дернулись от тщательно скрываемой ярости. – Отправляйтесь в кабинет к профессору Вязникову, вас проводят. Разговор окончен.
– Не боитесь обижать химика? – зловеще спросил Дмитрий. – Я ведь могу сделать так, что ни одного человека здесь в живых не останется.
– Вы нарвались, товарищ Холодов. Конвой! В наручники. Глаз не спускать. Всего хорошего, – генерал говорил бесстрастно, но было бы проще, если бы он кричал.
На руках защелкнулись металлические браслеты. Ну вот, история повторяется по кругу, какой-то безумный цикл.
– Демиург спятил, комедия превратилась в драму, – повторил молодой ученый слова Марины Алексеевой.
В коридоре на них оглядывались, смотрели на Диму неодобрительно, как на преступника, в маленьком мирке каждое действие мгновенно обрастает домыслами и пересудами. Они все осуждали. Считали его предателем интересов выживания. Поразительно. Сколько сплетен было пересказано по углам об ужасах бункера в Мытищах, о том, какие страшные вещи творили Доктор Менгеле и его помощник. Но почему-то ни один из этих людей не думал о том, что малейшая ошибка – и каждый может стать жертвой жестоких экспериментов, на которые с таким упорством толкали Дмитрия.
Геннадий Львович встретил своего бывшего ученика на пороге кабинета, отпустил часового и освободил юношу от наручников.
– Не боитесь, что я на вас наброшусь? – мрачно поинтересовался Дима, опускаясь на стул.
– Кишка тонка, – отмахнулся наставник, присаживаясь напротив. – Знаешь, несмотря ни на что, я рад тебя видеть. Я остался без своих записей, без оборудования и реагентов, и продолжать изобретать что-то новое теперь крайне затруднительно. Помощник мне бы не помешал. Итак. Как вам удалось обойти лес, зараженный грибами? Что ты мне скажешь про цикличность их активности?
– Ничего не скажу, – упрямо выговорил юноша, исподлобья глядя на мужчину.
– Упорствуешь, значит, – протянул Геннадий. – По-прежнему. А я думал, Влад тебя хорошо обработал. Увы. Очень не советую тебе отказываться от сотрудничества. Добром или злом, но ты будешь это делать.
– Не буду.
Доктор Менгеле встал. В его взгляде была злая радость и плохо скрываемое удовлетворение.
– Идем.
Он повел Диму по полутемным коридорам, открыл дверь и пригласил юношу войти.
– Нет!
За решеткой, привязанная к кровати без матраса, лежала Аля. Она вскочила, сделала шаг и едва не упала, веревка держала крепко. На девушке были штаны и тонкая футболка, босые ступни, худые руки и выступающие ключицы делали ее такой хрупкой, беззащитной…
Доктор Менгеле открыл решетку и вошел, Дима, растерянный, напуганный, остался в небольшом промежутке между клеткой и дверью.
– Что вы задумали?! – крикнул он, бросился вперед, но не успел – Геннадий Львович с победной улыбкой заперся изнутри, вместе с дочерью.
– Что я задумал? – повторил он вопрос. – Даю тебе последний шанс. Призываю снова стать партнерами и работать вместе.
– Никогда!
– Хорошо… – недовольно протянул ученый и достал из кармана шприц. Поднял к свету. Его содержимое глянцевито блеснуло – темно-коричневое, прекрасно знакомое Дмитрию.
– Нет! Вы этого не сделаете, это же ваша дочь! Перестаньте!
Алевтина молчала, сгорбившись, – впервые покорная, опустошенная. На мгновение она подняла взгляд.
– Не соглашайся. Этот старый паук, а вместе с ним Леушевский и его подпевалы, не остановятся просто так, мы обречены. Давай закончим это сейчас, – устало сказала девушка, но ее глаза говорили о другом, огромные, полные слез – в них была мольба о спасении.
– Ну? – нетерпеливо поторопил ученика профессор Вязников.
Юноша закрыл лицо руками. Он не посмеет. Это блеф, фарс, Аля – его родная кровь, разве этот фанатик может пожелать ей такой страшной смерти? Геннадий знает, знает о его чувствах, он всегда все видел. Он не посмеет.
Алевтина коротко вскрикнула, Дима бросился к решетке, но опоздал. Доктор Менгеле вытащил иглу пустого шприца, на предплечье у Али показалась капля крови. Это был не блеф. Все по-настоящему.
– Что вы наделали?! – в бессильной ярости и отчаянии молодой ученый пытался выбить решетку плечом, но лишь взвыл от боли и опустился на колени, уткнувшись лицом в холодные прутья.
– Ты можешь ее спасти. Лаборатория в твоем распоряжении, вперед, – спокойно ответил Геннадий Львович, выходя из камеры.
Дмитрий вскочил, бросился к учителю и попытался вцепиться ему в горло, рыча проклятия. Тот оттолкнул его с внезапной силой, неожиданной для невысокого тощего мужчины, юноша потерял равновесие и налетел спиной на стену.
– Вы не могли так поступить! Это ложь, блеф, вы надеетесь, что я поверю! – крикнул он.
– Ты не веришь? – ухмыльнулся Геннадий. – Что ж, твое право, действие концентрата тебе известно, противоядие – тоже. Когда поверишь – повторяю, лаборатория к твоим услугам. А я вас оставляю.
Доктор Менгеле закрыл решетку на ключ, Дима сидел на полу, зачем-то тянул руку сквозь прутья, тщетно пытаясь коснуться своей возлюбленной.
Хлопнула дверь, и они остались наедине.
– Мне страшно… – прошептала Аля. Она села в углу, обхватила колени руками.
– Он не мог так поступить. Это игра на публику, наверняка, старый паук ввел тебе безобидные витаминки, надеясь, что я поверю… – молодой ученый уговаривал сам себя, шептал, как в бреду, все еще веря в чудо.
– Он не соврал… – с усилием выговорила девушка. Она стремительно бледнела, начала заваливаться набок.
– Нет!
Глаза Алевтины закатились, она скорчилась на кровати, лицо стало цвета бумаги, губы посинели.
Дмитрий вскочил и бросился в коридор. Не видя ничего вокруг, он влетел в комнатку, где остался его рюкзак, вытряхнул содержимое на пол. Звякнули о бетон патроны, разбился флакон с зеленкой, оставив на полу темный круг. Наконец, в руках у юноши оказался заветный сверток с мхом, собранным в бункере Метровагонмаша.
Как сделать противоядие, молодой ученый мог лишь догадываться, но времени на размышления не было. Он схватил с пола блокнот и бросился в лабораторию.
– Забирайте! – ученик швырнул исписанную расчетами и формулами тетрадь в лицо Доктору Менгеле и кинулся к стойке с оборудованием.
На стене, будто издеваясь, тикали часы. Медленно, слишком медленно. Тик-так. С каждой секундой помочь Але становилось все сложнее, а последствия могли стать необратимыми.
– Пожалуйста, Вселенная, если ты меня слышишь, пусть все получится! Пусть моя Птичка останется жива, я должен, должен ее спасти! – беззвучно, одними губами шептал Дима, как молитву.
Его наставник удобно устроился на стуле в углу, с усмешкой наблюдая за действиями своего подопечного.
За стойкой что-то грохнуло, колба брызнула осколками, юноша выругался. Он торопился, слишком торопился, и за это поплатился изрезанной рукой. Впрочем, это все было уже не важно, какой смысл будет в жизни, если Алевтина умрет?
Тик-так. Потерпи, Птичка. Еще немного, совсем чуть-чуть.
Дима снял противоядие с горелки, вылил его в бумажный фильтр и выбежал из лаборатории. Еще минимум пятнадцать минут, пока процеживается и остывает. Как же бесконечно долго!
Аля металась на полу, едва не задушив себя привязанной к руке веревкой, вскрикивала, кусала губы до крови.
– Прости меня… Это я во всем виноват, если бы не мое упрямство, ты была бы в порядке. Потерпи, я все сделаю. Моя Птичка, я не могу быстрее, не могу! Пожалуйста, родная, любимая, потерпи! Мой проклятый эгоизм! Прости меня… Прости… – отчаянно шептал юноша, вцепившись в прутья.
По его лицу текли горячие, мучительные слезы. Как ему хотелось защитить ее, закрыть собой от всех страданий, но он не смог и этого. Девушка не слышала.
Проклятые грибы! Старый паук Доктор Менгеле! Снова, снова, снова, бесконечный круг!
Дима опять оказался в лаборатории, набрал содержимое колбы в шприц. «А если ошибка? Если будет только хуже?» – эти мысли сводили с ума, но выбора не было.
– Все готово. Идемте, – хрипло проговорил молодой ученый.
Ей будет больно. Инъекция мучительна, он точно это знал. У Димы так сильно тряслись руки, что он едва не выронил драгоценное противоядие.
– Не могу! Я не могу! – крикнул он, протягивая наставнику шприц.
– Ты стал таким слюнтяем и мямлей, – раздраженно бросил Геннадий Львович и склонился над дочерью. Юноша отвернулся, закрыл глаза, не в силах больше видеть этот кошмар.
Ученый с трудом сумел поставить укол, Аля выгибалась дугой, дергалась. Разрывающий душу крик эхом отразился от потолка и стен, и все стихло. Девушка хватала ртом воздух, билась в конвульсиях на полу, а Дима не решался взглянуть. Неужели не вышло? Неужели ошибка?
– Пожалуйста… пожалуйста, действуй! – чуть слышно молил молодой ученый, размазывая по лицу слезы.
Спустя пару минут Аля затихла – безжизненная, белая, как мел. На подбородке буроватой каплей запеклась кровь из прокушенной губы.
– А говорил, что не сможешь. Я в тебе не сомневался, – довольно заявил Геннадий Львович, глядя, как Дима отвязывает веревку и поднимает девушку на руки.
– А если бы я не успел? – тихо, опустошенно спросил юноша, стеклянным взглядом глядя куда-то в сторону.
От пережитого ужаса его трясло, сознание будто затопил липкий туман, мысли двигались тяжело, с усилием.
– Но ты успел, – пожал плечами Доктор Менгеле.
– Это ваша дочь. Она могла погибнуть.
– Это была бы досадная случайность. Впрочем, я в тебе никогда не сомневался. А если снова начнешь творить глупости и пытаться говорить о принципах, в следующий раз можешь и не успеть, – безжалостно припечатал ученый.
– Хорошо. Я сделаю все, что вы хотите, в обмен на неприкосновенность Алевтины, – голос Дмитрия прозвучал бесцветно, в нем не осталось ни гнева, ни страха, одна лишь безнадежная усталость.
– Вот и умница. Можешь остаться с ней, думаю, ты заслужил. Твои вещи перенесли в соседнее помещение, теперь ты будешь жить здесь. Иди.
Аля лежала без сознания, укутанная в одеяло. Ее рука, тонкая и холодная, свешивалась вниз с узкой кровати, жуткая, как у трупа.
Дима прижимал к губам ее пальцы, будто желая согреть своим дыханием, и шептал:
– Только живи. Только живи, я прошу тебя…
Он уснул, не выпуская ее ладони из своей, и проснулся поздней ночью.
– Пить… – надтреснутым шепотом выговорила девушка. Она смотрела в потолок безумными глазами и повторяла одно и то же слово.
Дима смочил кусок ткани и поднес к ее губам.
– Тебе нельзя, – жалобно прошептал он, зная, что доставляет любимой очередные страдания. – Потерпи, утром я введу тебе еще одну дозу препарата, и тогда все точно будет в порядке.
Алевтина облизала пересохшие губы.
– Ты сдался, – горько проговорила она. – Если я еще жива.
– Да, сдался, – внешне спокойно, даже равнодушно кивнул молодой ученый. – Твоя жизнь мне дороже всего на свете. Я не могу тебя потерять.
– Идиот… – простонала Аля. – Ведь я тебя предала…
Она приподнялась на локтях и уставилась в стену, туда, где желтый круг лампы высвечивал трещинки в побелке.
– Тише, тише, ты бредишь. Ложись, тебе не надо вставать, – Дима попытался уложить ее обратно, но девушка раздраженно оттолкнула его руку.
– Мне говорить тяжело. Послушай молча. Я предала тебя, продала отцу в обмен на свое возвращение…
Каждое слово давалось ей с трудом, Алевтина уронила голову на подушку и продолжила, глядя в сторону.
– Я обманула тебя. Когда ты нашел меня на поверхности в Нагорном, я возвращалась с блокпоста в Болшево… – девушка закашлялась.
Диме отчего-то вспомнилось, как в день их бегства он краем глаза заметил тень за разрушенной платформой и остановился, озираясь вокруг. Значит, все-таки блокпост. Чутье и зрение не подвело, что ж, неплохо.
– На посту есть рабочий телефон, в разрушенном здании на стене, кабель за двадцать лет не сгнил, есть связь между бункером и Болшево. Там дежурят наши разведчики, оттуда я вызвала Загорянку и узнала, что отец жив, и он сразу же выдвинулся на болшевский пост. Мы встретились в тот день, и я рассказала про тебя. Геннадий сказал, что жители Нагорного им в бункере ни к чему, и велел избавиться от них, а тебя любой ценой довести до убежища – он позволит мне остаться, только когда увидит тебя. Он был уверен, что ты сдашься, согласишься ему помогать, но ты упрямился. Когда вы с Алексеем ушли, мы долго говорили, Геннадий просил помочь заставить тебя сотрудничать, и я согласилась. Он обещал, что не причинит мне вреда, просто покажет меня, привязанную в камере, пообещает замучить. Старый паук был уверен, что ты сдашься сразу. Но он обманул меня, ввел концентрат. Я жестоко поплатилась за собственную подлость… Дима, я готова была разменять твою жизнь, твою честь на собственную жалкую шкуру. Зря ты спас меня. Прости…
Аля говорила медленно, делая большие паузы между фразами, у нее совсем не было сил. Дима слушал, не перебивая, и где-то в глубине души понимал, что ему все равно. Что бы ни случилось, он любит эту женщину.
Алевтина прикрыла глаза, вымотавшись после длинной исповеди, но продолжала говорить.
– Я запуталась, исчезла в этом мире, не знаю, кто мне друг, а кто враг. Почему мне так нужно было вернуться сюда, я ведь была уверена, что отец точно замыслит какую-то подлость, но мне казалось, что все будет иначе. Что я смогу повлиять на Леушевского, и тебя оставят в покое. Какая глупость… Валерий изменился за два года, старый паук совсем подмял его под себя. Я притащила тебя в ловушку, да лучше бы тогда тебе пулю в лоб, как Леночке и Бугаю, чем так. Прости меня… Сегодня… почему я согласилась помогать отцу? Не знаю. Он говорил страшные вещи. Что будет пытать тебя, пока ты не согласишься. Дима… Обними меня, мне очень плохо и стыдно.
Девушка уткнулась лицом в его плечо и зашептала торопливо, невнятно:
– Я ведь люблю тебя. Но предала, предала! Думала, что так будет лучше, для тебя лучше, что если ты все же будешь работать на моего отца, то избежишь мучений, а он ведь может, он все может и все знает. Я запуталась совсем, снова маленькая девочка на железнодорожных путях, одна в темноте, мне страшно, я не знаю, как правильно и как нужно… Мы в ловушке, все кончено. Старый паук заманил нас обоих в свои сети, и мы погибнем, пропадем…
Аля вздрагивала всем телом, рубашка на плече Димы стала мокрой от слез, у девушки начиналась истерика.
– Подожди меня, Птичка. Я сейчас помогу, – юноша провел рукой по ее волосам и вышел в коридор.
Из-под двери лаборатории пробивалась полоска света.
– Не спите? Все плетете свои интриги и заговоры, Доктор Менгеле? – Дмитрий впервые обратился к наставнику по его прозвищу.
Геннадий оторвался от книги, поднял голову. Без очков его глаза были маленькими, усталыми, под ними залегли тяжелые мешки, делавшие его похожим на больную собаку. Только сейчас Дима понял, что пятьдесят лет в мире после Катастрофы – это много, даже слишком много, и ученый уже далеко не молод. Он никогда не рассматривал своего учителя как человека, всегда мысленно возводил его на пьедестал, где не видно морщин под глазами, залысин и дряблых кистей рук. Теперь Дмитрий будто прозрел. Перед ним сидел обычный человек – да, гениальный, да, способный на практически невозможные вещи, но простой смертный, подлый, мелочный и низкий. И двое ученых не могут встать наравне не потому, что юноша знает и умеет меньше, а лишь потому, что Доктор Менгеле окружил себя сетью удивительного коварства и почти неограниченного влияния, он выше по праву силы. А будущее принадлежит ему, Дмитрию, ум Геннадия угасает, его – в расцвете, и в научных изысканиях ему доступно большее. Это знание пугало, казалось, уходила какая-то важная частица его самого – молодость ли, привязанность? То, что не сломалось под пытками, сейчас превращалось в прах. Наставника и учителя больше нет. Есть мерзавец, на которого Диме придется работать, чтобы Алевтина осталась цела. Просто неприятный пожилой человек, с которым юноша связан лишь правом силы и зависимым положением в бункере Загорянки.
– Ты бы лучше смелость в другом месте проявлял, – ворчливо посоветовал Доктор Менгеле. – Чего пришел? Я тебя отпустил до утра.
– Дайте снотворное. Алевтине совсем плохо, – Дмитрий с трудом подавил в себе желание плюнуть негодяю в лицо.
– Герой-любовник, – издевательски протянул Геннадий. – Сколько раз я тебе повторял, что все эти твои бабочки в животе – всего лишь химия? Поддаться ей – значит, сделать себя слабым, развратить себя. Наплевал на свои принципы ради женской юбки?
– А боль – всего лишь физика, просто нервные импульсы передаются в мозг. Но вы же не хотите, чтобы я сейчас разбил вам лицо? Дайте снотворное, и разойдемся по постелям, конфронтации будут завтра, – парировал юноша, всеми силами пытаясь сохранять спокойствие.
Просто промолчать. Возможно, унизиться. Душа потом перестанет ныть и болеть, зато Аля будет в порядке. Сейчас главное – помочь ей, а все остальное позже. Он непременно поквитается с Доктором Менгеле, придет момент, когда тому припомнятся все обиды и слезы. Но не сейчас. Вдохнуть. Выдохнуть. Раз. Два. Три. Только спокойствие.
– Очень смелый стал. Возьми в шкафчике, там есть ампулы. Кстати, я тебе не враг, твоя выходка прощена, не стоит со мной воевать. Я призываю к сотрудничеству, это конструктивно. А Алевтине верить не советую, она далеко не такая белая овечка, какой прикидывается, и способна на подлость и предательство, – Геннадий Львович пристально наблюдал за Димой, в полумраке еще больше похожий на паука в своей паутине.
– Вам ли это говорить, – устало пробормотал ученик у самой двери. – Доброй ночи, Доктор Менгеле.
Алевтина лежала на спине, уставившись в потолок, и из уголков ее глаз на подушку катились слезы.
– Ну, что ты, – юноша тыльной стороной ладони вытер ее щеки. – Повернись, я поставлю укол, снотворное, тебе станет легче.
– Это не больно? – совсем по-детски спросила Аля. – Я стала бояться теперь. Узнала, как это на самом деле бывает, что такое по-настоящему больно. Сначала очень хотелось спать, перед глазами будто радуга расплывалась, усыпляла, становилось тепло. Темнота… А потом словно вспышка, я ослепла, оглохла, мне казалось, что моя личность где-то за стеклом бьется, а тело не слушается, невозможно даже кричать. Каждая клеточка просто горит, это… я не знаю, как сказать, но теперь готова все на свете отдать или сделать, чтобы такого больше не испытывать…
– Тише, тише, Птичка. Спи, тебе нужны силы, ты пережила настоящий кошмар. Я рядом с тобой, всегда рядом, – шептал Дима, обнимая ее, перебирая в руках мягкие каштановые кудри.
Пусть любовь – химия, и все это глупости. Пусть Доктор Менгеле говорит что угодно. Ради Алевтины он был готов на любые подвиги.

Глава 11
Приказ

Дима проснулся рано и лежал, глядя в потолок. После сна вчерашнее потрясение несколько померкло, и пришли мысли. Они роились в сознании – настойчивые, больно жалящие. Ну, вот и все – начался новый цикл. Отказать Доктору Менгеле теперь нельзя, снова пойти на принцип и попытаться отстоять свои убеждения – невозможно, учитель все-таки был прав, когда говорил, что чувства делают человека слабым и зависимым. Так и есть.
Алевтина, его самая дорогая на свете, его Птичка, свернулась в клубочек, лицо было укрыто каштановой вуалью волос, тонкая рука с удивительно изящными пальчиками лежала поверх шерстяного пледа.
Диме думалось, что после Катастрофы в мире осталось мало красивых женщин, их красоту убивала тяжелая работа, отсутствие витаминов и солнечного света, короткие стрижки в целях гигиены, опущенные вниз краешки губ, ранние морщинки в уголках глаз. Аля была не такой, все невзгоды и лишения не отобрали у нее удивительного природного очарования. Может, влюбленному юноше лишь казалось? Кто знает.
Девушка действительно была птичкой – запертая в клетку, но не потерявшая крылья. Она готова была лететь – только дай волю. Молодой ученый с горечью осознавал, что он – не такой. В нем не было желания идти вперед, лишь усталое безразличие. Даже получи он свободу – что с ней делать? Куда стремиться? Будущее туманно, прошлое – отвратительно, настоящее тревожно и безрадостно.
Дмитрию казалось, он никогда не имел своего «я». Всегда жил по указке, всегда знал, что ему отдадут приказ, который надо будет выполнить, не думая. Его блестящий ум никогда не занимала рефлексия, мысли о том, что есть добро, справедливость, истина, никогда не мучили его сверх должного, все это ему объяснял наставник, не давая поднять голову и задуматься. Тот роковой день, когда прорвалась плотина, когда стало слишком много вопросов, ответы на которые приходили через боль, через кровь, оказался непосильной ношей для юноши. Так сложно… Будто переломилось что-то внутри, что-то кончилось. Как хотелось все вернуть вспять, и как не хотелось возвращать!
И вот теперь будто все звезды вновь сошлись – можно было перестать думать о вечном, отдать себя в руки Геннадия Львовича, который точно скажет, как правильно, пусть у него своя, особая правда. Так почему же душа противится, почему так ноет и кусает что-то внутри?
Перед глазами вставали последние листы дневника Алексеевой. «Все просто и ясно, никакой рефлексии, пусть этим занимаются командиры. Как там звучит девиз на стене второго этажа? Послушание и труд – основа хорошей жизни? Порой мне даже кажется, что Рябушев действительно создал идеальную систему».
Может быть, Марина была права в своих последних размышлениях? Может быть, это высшее счастье – когда другие думают за тебя?
Нет. Нет. Не так, все не так, неправильно. После этого женщина-мутант взорвала бункер. Она была права, оказав последнее милосердие этому проклятому подземному мирку, только так, иного выхода не было, эта система не имеет права на жизнь.
И как быть дальше? Бежать некуда. Поверхность враждебна, московское метро – едва ли лучше. Другие убежища не найти, если не знать, где они находятся. Ускользнуть из лап Доктора Менгеле, чтобы потыкаться среди заснеженных развалин, как слепые котята, и стать обедом для монстров? Как знать, как знать…
Силы на размышления кончились. Дима сел на кровати, чувствуя себя совсем измотанным. Еще и рука, почти вся ниже запястья – почерневшая и бесчувственная. Надо бы просить помощи.
А может, к лучшему? Умирать от сепсиса будет больно, зато не придется мучить себя всю жизнь служением Геннадию и вечным страхом за Алевтину, которая будет расплачиваться за его ошибки. Случайное стечение обстоятельств – ну же, вот он, выход! Избавить мир от самого себя. И тогда из-за его оплошностей Але уже ничего не будет грозить, нет человека – нет проблем.
– Пожалуй, это действительно выход… – пробормотал юноша себе под нос.
– Выход? Что ты задумал?
Погруженный в свои мысли, Дима не заметил, как Алевтина проснулась и села на кровати.
– Нет-нет. Так, глупости. Все уже решено, Птичка. Я снова на побегушках у Геннадия, ты… Надеюсь, в безопасности. Как ты себя чувствуешь?
Девушка скривилась, передернула плечами.
– Посмотрим, что будет дальше. Сомневаюсь, что отец просто так отвяжется от меня. А самочувствие лучше, да. Как будто ничего и не было. Ты гений, Дима. Не забывай об этом. Будущее за тобой, а старый паук, к счастью, не вечен.
– Порой мне кажется – он бессмертный. Да какое уж там будущее. Нет уже ни хрена…
Впервые в жизни молодой ученый выругался. Круговерть последних дней совершенно доконала его.
– Перестань немедленно, – оборвала его Аля. – Не смей падать духом. Ты должен продолжать эксперименты на благо будущего. Ради выживших. Ради всех нас.
– Тебе понравилось быть подопытным кроликом?! – взорвался юноша. – Так давай повторим! Капли берсерка на тебе опробовать? Пластохинон в задницу вколоть? Вперед, давай, Доктор Менгеле будет счастлив!
– Не смей на меня кричать!
– Я ради твоей шкуры просрал все свои принципы, все то, за что меня пытали раскаленной линейкой и били ногами! Ради тебя, Алевтина! Чтобы тебя не трогали больше! – крикнул Дмитрий.
– Ну и не спасал бы, если такой гордый!
– Так тебе мало было?! – юношу разрывало на части от осознания собственной беспомощности и бесконечной обиды. – Я тебе верил, а ты продала меня своему отцу! Да если бы я знал, что встречу здесь Геннадия, черта с два притащился бы сюда! Застрелился бы, тифону в пасть прыгнул, только не так!
– Тебе духу не хватит, кишка тонка, – бросила Аля ему в лицо слова своего отца. Такая же, как он. Дочь Доктора Менгеле.
Дима отшатнулся, словно девушка его ударила.
– Вот, значит, как? – тихо проговорил он. – Кишка тонка? Ну, извини, связалась ты с тряпкой и мямлей, который два раза тебе жизнь спас.
Ему было так тяжело, что мысли стали мелочными, едкими, хотелось уколоть, сделать девчонке так же больно, как она ему.
«Все же ты моральный урод, Холодов, – где-то на задворках сознания заговорил отрезвляющий внутренний голос. – Ты помогал любимой женщине. Это не требует платы. И напоминать об этом – подленько и мелко. Аля тебе дорога, слишком дорога, чтобы ее потерять».
Молодой ученый вышел из комнаты, не взглянув на девушку, и направился в кабинет наставника.
– Громко орете, весь бункер слышал, – вместо приветствия бросил Доктор Менгеле, отрываясь от записей. – И тем не менее, зови сюда эту неблагодарную свинью, мою дочь, вам придется помириться здесь и сейчас. Вы отправляетесь на задание.
Алю звать не пришлось, она сама появилась на пороге, раскрасневшаяся от гнева, слишком похожая на отца в его худших проявлениях.
– На задание? Ты готов просто так выпустить нас на поверхность? Не боишься, что мы не вернемся? – мрачно поинтересовалась она, опускаясь в кресло.
Геннадий Львович сел напротив.
– Если даже Алексеева, которой вообще не страшна была поверхность, согласилась сотрудничать, потому что ей некуда было идти, то уж за вас двоих я спокоен. Мытищи для жизни непригодны, больше убежищ в округе нет, в Москве вас никто не ждет. Впрочем, у меня нет выбора, с заданием сможете справиться только вы двое. Признаться, дочь, ты обладаешь талантом, которым не может похвастаться ни один человек в этом бункере. Уж не знаю, какими судьбами, но ты – гениальный дрессировщик. Поэтому вы с Димой отправляетесь в Раменки.
Дмитрий побледнел. Он уже понял, чего хочет от них Доктор Менгеле, и эта перспектива его совершенно не радовала.
– В Раменки? – переспросила Аля, ее брови удивленно вспорхнули вверх.
– Именно туда, – кивнул ученый. – Безусловно, в поддержку отправится отряд из пяти человек, но основная роль – ваша. Ваша задача – привести сюда, в Загорянку, одного из мутантов – воспитанников Алексеевой.
– Зачем вам это нужно? – не выдержал Дима. – Вы же знаете, что реверсная мутация невозможна в их случае! Мы уже говорили об этом сотню раз!
– Возможно, мы знаем не все. В любом случае, я даю вам задание, и завтра вечером вы отправляетесь его выполнять, – не терпящим возражений тоном отрезал Геннадий Львович.
– Вы не думаете, что я готов отдаться на съедение любому встречному чудовищу, чтобы не возвращаться к вам? – раздраженно спросил юноша.
– Аля тебе правду сказала, кишка тонка, – ухмыльнулся Геннадий Львович. – Впрочем, если ты не вернешься, это будет трагической случайностью. Только помни о том, что Алевтина в таком случае тоже останется на поверхности, а ей точно больше некуда идти.
– Мерзкий шантаж, – выплюнул Дмитрий. – Даже как-то недостойно великого ученого. Впрочем, неважно. Что вы хотите от меня? Какова моя роль в этом путешествии?
– Во-первых, спуститься в бункер Алексеевой и попытаться найти там записи, Марина писала, что дневник наблюдений выкрал Хохол, а то, что попало нам в руки, – ее женские писульки. Возможно, ты сумеешь его найти. Во-вторых, тебе предстоит добраться до НИИ Фармацевтики и отыскать их бункер, я не уверен, что что-то сохранилось за столько лет, но тем не менее. И в-третьих, ты знаешь, как выглядят мутанты, как с ними взаимодействовать. Задача Алевтины – усыпить бдительность одного из них, а твоя – ввести успокаивающий препарат и помочь доставить его сюда.
– А если мы не справимся? Все же это не прогулка летним днем, даже сама дорога до Раменок по снегу – уже смертельно опасна, – спросила Аля. Было видно, что приказ Геннадия Львовича ее совершенно не обрадовал, в глазах было беспокойство.
– Ася, детка, если тебе хочется жить – советую справиться. Я потерял многих достойных людей, вашу кончину уж точно переживу. Но либо вы возвращаетесь живыми, выполнив мой приказ, либо умираете в пути, другого выхода у вас нет, – негромко и очень зловеще ответил Доктор Менгеле. Ему действительно было все равно.
– Да вы, папенька, сволочь, – ехидно передразнила девушка, вставая. – Мы свободны на сегодня?
– Да, можете начинать сборы, – мужчина кивнул на дверь, жестом отпуская собеседников.
– Есть, – по привычке уже совсем безнадежно ответил Дима.
Девушка утащила Дмитрия в дальний конец бункера, подальше от ушей ученого.
– Старый паук! Придумал, тоже мне! – оставшись с ним наедине, Алевтина, наконец, выпустила пар.
– Послушай, это ведь шанс, – перебил ее молодой ученый. – Шанс на побег! Стучаться в метро, куда угодно, лишь бы не возвращаться сюда.
Аля осеклась, посмотрела странно, что-то недоброе рыбкой скользнуло в черных зрачках.
– Как знать… – наконец, сказала она. – Ты не сердишься на меня за утреннюю выходку? Прости. Я была неправа.
Дима отмахнулся, занятый своими мыслями.
– Не сержусь. Проехали. Нужно собираться в поход. Чувствую, это будет непросто.

* * *

Отряд из семи человек готовился к длительному переходу по поверхности. Люди стояли у двери – пятеро сопровождающих с рюкзаками, вооруженные автоматами, Дима налегке, с одной поясной сумкой, где хранились флаконы с необходимыми препаратами, Аля с небольшим пистолетом за поясом – мрачная, занятая своими раздумьями.
Геннадий Львович вызвал дочь на разговор, девушка вернулась дерганая, чернее тучи, но о чем они говорили, Дима так и не узнал. Впрочем, сейчас его больше тревожили собственные беды. Как минимум, то, что левая рука совершенно потеряла чувствительность ниже локтя, и даже удержать оружие он бы сейчас не смог. Поэтому выбрал, как Аля, пистолет, практически бесполезный на дальних расстояниях, оружие последнего шанса. Учитывая его умение обращаться с такой техникой, случись что серьезное, такого шанса у него не будет, так что вооружаться не было смысла. Но так было спокойнее. Хотя, какое уж спокойствие могло быть в его ситуации, она казалась совершенно безвыходной.
Доктор Менгеле назначил Диму командиром отряда, приказал всем остальным безоговорочно слушаться его приказов, и от этой ответственности становилось еще тревожнее.
«Да будь что будет!» – измученный до предела бесконечными мыслями, юноша вдруг махнул рукой на все… и успокоился.
– Выходим, – он обернулся на прощание к своему наставнику.
– Желаю удачи! – Геннадий Львович был спокоен, его лицо оставалось бесстрастным, ни единой эмоции.
На поверхности было темно и снежно, в свете фонариков крупные хлопья падали причудливыми фигурами, в свежих сугробах оставались цепочки следов.
Было решено добраться до Мытищ, а дальше… Дима и Доктор Менгеле долго рассматривали военную карту, которую дал им генерал Леушевский. Он же и рассказал о существовании некоего соединительного туннеля, некогда принадлежавшего заводу Метровагонмаш, по которому вагоны для секретной ветки Метро-2 перегоняли под землю. Он начинался на территории завода, но рухнул в день Катастрофы, а что там дальше, в границах Москвы – никто не знал.
Где-то в районе станции Лосиноостровская был еще один выход, вероятно, закрытый гермозатвором, если же пройти через него не получится, стоило искать вентшахту. В рюкзаках сопровождающих были ломы и резаки, мощные фонари и запасные батареи, Валерий Станиславович не пожалел снаряжения, ради Геннадия Львовича он был готов почти на все.
Туннель шел до самых Раменок, в сторону отмеченного на карте подземного города МГУ, делая крюк под землей в границах Садового кольца, еще одно ответвление уходило под Кремль, в сторону Киевской. Что там, в этих заброшенных катакомбах, – одному богу было ведомо.
Дмитрий смотрел на карту и карандашные пометки, сгибая и разгибая уголок бумаги, и внутри становилось холодно от накатывающего страха. Интуиция звонила во все колокола, призывая не ходить туда, в этот мертвый город. Москва отталкивала, тревожила, она была враждебна вся, целиком. Населенная страшными созданиями поверхность, хитросплетения улиц, огромный мегаполис, готовый сожрать безумцев, потревоживших его покой. Там за каждым остовом здания, в каждом переулке пряталась опасность. Метро, подземный дом для нескольких тысяч выживших, станции, где люди еще пытались сохранить человечность, и те, где хомо сапиенс уже потерял самого себя, погружаясь во мрак, огромный спрут с щупальцами туннелей, трепетно оберегающий свои тайны от чужаков. Метро-2, правительственная система, о которой даже до Катастрофы было почти ничего не известно. Никто не мог достоверно сказать, куда ведут многие километры путей ниже основного метро – уж не в сам ли ад? Теперь, когда человек доживал свои дни после Апокалипсиса, Д-6 стало тайной – жуткой, тревожащей самые потаенные уголки души. Что там, за гермозатвором, куда двадцать лет не ступала нога человека? И почему ему, Диме, не сталкеру, не выживальщику, предстояло возглавить отряд, идущий почти на смерть? На этот вопрос не было ответа, а даже если и был, вряд ли от него стало бы легче. Пусть так. Значит, так нужно. И все же ледяные пальцы страха пробегали по позвоночнику, хватали за горло, не давая дышать.
Юноша в последний раз поднял взгляд на Доктора Менгеле, в его зрачках плеснулась тайная надежда: вдруг передумает. Может быть, не нужно никуда уходить из привычного мирка, может, не нужно покидать вновь обретенный после пережитых страданий дом? Нет. Нужно идти. В глазах наставника – сталь. Он не передумает, не отменит приказ. Как он учил тогда еще совсем юного Диму? Команды не обсуждаются. Единственный возможный ответ: «Есть выполнять!»
– Вперед, – безнадежно выдохнул Дмитрий и первым вышел за гермодверь. За ним выскользнула Алевтина, даже не взглянув на отца. Встревоженная, нервная, но молодой ученый знал, что не подземные катакомбы ее пугают, что-то другое, спрятанное в темных омутах зрачков, что-то, ему недоступное, о чем было известно только самой девушке.
До Болшево добрались без приключений, хорошо знакомый маршрут прошли легко, на блокпосту караул пожелал им удачи. Дежурным был Алексей, молодой человек, показавший Диме бункер.
Он окликнул товарища и протянул ему круглую блестящую монетку.
– Возьми на удачу, талисман. Желаю вернуться целыми и невредимыми! – парень старался говорить бодро, но было видно, что ему страшно за своих друзей, он вырос вместе с Алевтиной, да и Дмитрий был ему симпатичен. Да только из тех мест, куда послал отряд Геннадий Львович, редко возвращаются целыми и невредимыми…
– Спасибо…
Молодой ученый спрятал монетку в карман, и тугая струна напряжения вдруг лопнула, отпустила. Будь что будет. Он уже мертв, и незачем бояться смерти. Хуже уже не будет. Зато есть хотя бы призрачный шанс больше никогда не встретиться с Доктором Менгеле, попроситься в большое метро и жить простым человеческим счастьем вместе с Алей на какой-нибудь станции, забыв про собственное прошлое навсегда.
На территорию Метровагонмаша отряд добрался поздней ночью, переход по снегу оказался куда сложнее, чем в прошлый раз запомнилось Диме. Их побег из Нагорного вел к спасению, и путь промелькнул незаметно, несмотря на все случившееся. Сейчас ноги будто не желали идти вперед, каждый шаг давался с усилием. Обувь вязла в снежной каше, окуляры мгновенно залепляло, сколько ни протирай, все равно на три шага вперед ничего не видно. Шли медленно, оглядываясь поминутно, в белом мареве не различить силуэтов, опасность могла быть за каждым кустом, за каждой будкой или домом.
Привал устроили в одном из зданий завода, даже опытных разведчиков измотал этот путь, а впереди был еще поиск спуска в туннель, несколько километров по мрачному холодному городу.
Можно было спуститься в бункер и передохнуть, там было практически безопасно, но все Димино естество противилось этому, поэтому отдыхали на снегу, защитившись от ветра полуразрушенной кирпичной стеной.
– Ты говорил с отцом? – Аля присела рядом с юношей, положила затянутую в перчатку руку ему на коленку. – Что вы решили? Ты знаешь, что там, в этом туннеле?
– Говорил, – Дима привлек девушку к себе. – Но что там, загадка для всех нас, мы идем в разведку, а дальше – как пойдет. Сам понятия не имею, честное слово. Но знаешь… Давай бояться по факту, а? Если мы сейчас будем думать об этом, сойдем с ума от страха еще до того, как найдем вход. Вдруг мы зря себя накручиваем, иногда туннель – это просто подземное сооружение. Пол, потолок и стены – и все.
– Я не боюсь, просто немного тревожно, – Алевтина положила голову ему на плечо. – Неизвестность пугает. А так – что будет, то и будет, назад дороги нет.
Остальные члены отряда молчали. Опытные разведчики, они, даже если им и было жутко, не показывали этого. Старший, Виталий, суровый мужчина сорока лет, пару раз клацнул затвором, проверяя оружие, и закинул автомат на плечо.
– Ну что, идем? Раньше сядем, раньше выйдем, – пробасил он.
– Идем, да… Вперед.
Невысокий и худой Дима, на котором защитный плащ висел мешком, добавляя ему сходства с пугалом, совершенно не походил на командира отряда и до сих пор не понимал, зачем Доктор Менгеле доверил ему командование. Подсознательно он чувствовал себя ответственным за жизнь всех шестерых, хотя что ребята, что Аля были куда опытнее него в вопросах передвижения по поверхности.
Снег скрадывал звуки, даже шагов не было слышно, и юноша поминутно оглядывался, проверяя, все ли на месте.
Он вспоминал запись из дневника Марины и думал о том, как Женя и его отряд так же уходили в неизвестность, но они надеялись на спасение, а у него все было иначе. Впрочем, ему казалось порой, что действительно существует какая-то карма, то самое мистическое воздаяние, о котором молодой ученый читал в одной из книг. Судьба настойчиво тыкала юношу лицом в его собственные преступления, давая понять, что ощущали те несчастные, в чьих бедах он был виновен, прямо или косвенно.
Жестокие пытки, животный ужас при виде грибов, и он, Дима, связанный и беспомощный. Аля, самое дорогое, что у него есть, бьющаяся в конвульсиях из-за препарата и обвиняющая его же в бесхребетности после всего, что он сделал… И вот теперь путь, этот путь по заснеженным шпалам, дорога в никуда через белое марево.
Дмитрий дал команду остановиться и достал карту. Вдалеке угадывались очертания станции Лосиноостровская, а значит, где-то совсем рядом нужно было сворачивать за изломанное металлическое ограждение и искать спуск под землю.
– Ребята, мы ищем вход в туннель или вентшахту, как выглядит – все догадываются. Расходимся попарно, сигнал опасности – выстрел в воздух, как только найдете что-то – два длинных, один короткий фонарем, будьте внимательны и осторожны. Я иду один. Алевтина, ты с Виталием. Вперед. Дальше пятисот метров не отходить, расчетное время – десять минут, после этого встречаемся здесь, – скомандовал Дима и первым исчез за пеленой метели.
Рельсы угадывались лишь по остовам электричек, сугробы выросли по колено, проржавевшие до дыр поезда занесло почти по днище. По логике вещей, в туннель должны были вести рельсы, как-то же должны были туда направляться вагоны?
– Поди туда – не знаю куда, – ворчал себе под нос Дима, озираясь вокруг.
Накануне выхода молодой ученый и его наставник долго беседовали в кабинете. Один из мутировавших воспитанников бункера Алексеевой нужен был для создания «капель берсерка». Геннадий Львович утверждал, что на Марину практически не действовали споры грибов, ей не страшны были радиация и биологические угрозы, даже после возвращения в человеческий облик. Ну и конечно – притупленные чувства, как и у всех ее детей, этот эффект не давал покоя Доктору Менгеле, и одним пластохиноном он не мог достичь желаемого. Ученый с фанатичным огоньком в глазах рассуждал об армии практически неуязвимых, физически сильных и – что самое главное – послушных людей, которые станут таковыми под действием его препаратов. Идеальный новый человек в том обновленном мире на поверхности, о котором мечтали и полковник Рябушев, и профессор Вязников, и – с его подачи – генерал Леушевский. Измена Марины сорвала все планы ученого, и теперь у него не было времени на серию экспериментов, которые могли бы не увенчаться успехом, ему нужен был живой образец, подопытный мутант, который мог дать материал для создания необходимых инъекций. Геннадий был уже далеко не молод, годы в лабораториях, с порой опасными реагентами, подорвали его здоровье, и он понимал, что даже если ему повезет прожить еще двадцать лет – это катастрофически мало для того, чтобы увидеть новый мир, в который он истово верил.
Дима понимал, о чем говорит наставник. В отличие от Доктора Менгеле, он как раз был молод, хоть и порядком потрепан жизнью, ему бы и править на вновь захваченной поверхности, вершить судьбы по праву имеющих знание. Но только вот от этой мысли становилось совсем тошно, юноше куда раньше, чем в свое время Алексеевой, открылось понимание того, что мир, о котором мечтает его учитель, не должен существовать никогда, он должен умереть, не родившись. Но юноша был один против всех, даже Алевтина оказалась на стороне своего отца, требуя продолжать эксперименты. Застрелить бы Геннадия и сдохнуть самому, покончить со всем, в Загорянке нет людей, которые смогли бы продолжить дело сумасшедшего ученого. Да слишком поздно. Молодой ученый уже ведет отряд по поверхности в неизвестность, возможно – на смерть. Жалкий, сдавшийся червяк. Тряпка. Марионетка Доктора Менгеле.
Сквозь белое зыбкое марево пробился желтый сполох фонаря. Два длинных, один короткий. И спустя несколько секунд снова. Неужели все же нашли?
Дима заторопился, оступаясь в сугробах, почти бегом обогнул остов поезда и вышел к невысокой будке с плоской крышей, провалившейся под тяжестью снега.
Виталий уже успел отковырять прогнившую решетку и теперь светил фонарем вниз, в шахту, отвесно уходившую на многие метры под землю. Аля с недоверием разглядывала казавшиеся совсем хрупкими скобы-ступеньки, подергала одну, раздраженно стряхнула ржавчину с перчаток. Из темноты один за другим возникали остальные разведчики.
– Нашли, что ли? Это то, куда нам надо? – прогудел один из них, молодой парень по имени Иван, которого Леушевский ласково называл «Иванушка-Дурачок» за его смелость, граничившую с глупостью.
Разведчик перегнулся вниз, едва не упустил фонарик, пытаясь разглядеть дно.
– Я не знаю, то или не то, – честно признался Дима. – Но других вариантов у нас, похоже, нет. Значит, будем пробовать спуститься сюда.
Алевтина отобрала у Ивана фонарь и замерла у края шахты.
– Ох, не нравится мне все это, – вдруг сказала она, делая шаг назад.
В темноте и тишине ее голос прозвучал зловеще. И всех будто прорвало – плотина тщательно сдерживаемого страха рухнула. Никто из разведчиков не произнес ни слова, но ужас, витавший в воздухе, был настолько очевиден, что не почувствовать его было невозможно.
Дмитрий, будто невзначай, мазнул светом по лицу Виталия. Так и есть. В глазах паника, хоть и молчит, скрывает.
Спускаться под землю, в заброшенный туннель, где может обитать невесть что, где в закрытом пространстве от любой опасности практически не будет путей отступления, было верхом безрассудства. Но куда более глупым и опасным решением было бы идти пешком через всю Москву. Что  расплодилось там, на изрытых воронками и забитых остовами машин улицах – черт знает, уж лучше под землю, жителям бункеров туннели привычнее.
Юноша подошел к Але, отозвал ее в сторону, пока разведчики бросали вниз куски бетона и светили фонарем, пытаясь выяснить, насколько глубоко уходит шахта.
– Чего ты боишься?
– Не знаю, – тихо ответила девушка, и ее голос задрожал. – Честно, не знаю. Но бывает, стоишь перед входом в темную комнату, и что-то будто шепчет: не ходи, быть беде! И вроде и нет ничего внутри, а все равно, шагнуть в темноту – как на эшафот.
– Ну, что там может быть? Давай рассуждать логически, это просто туннель, монстры с поверхности туда вряд ли могут попасть, ядовитый мох живет на деревьях. Просто темнота и бетонные стены, и больше ничего, – забормотал Дима, прижимая девушку к себе. Он сам не верил в то, что говорил. Его мучил тот же иррациональный, не поддающийся доводам разума страх.
– Да какая, к черту, логика! Этот мир давно сошел с ума! – выкрикнула Алевтина, уже не в силах сдерживаться.
– Тише, тише. Птичка, ты веришь мне? Я два раза вытащил тебя с того света, вытащу и еще. Я никому тебя не отдам, ни мутантам, ни Доктору Менгеле, ты – моя единственная радость в этом мире, и никто тебя у меня не отнимет. Не бойся ничего, – юноша гладил ее по спине, утешая.
Наконец, они вернулись к группе.
– Ну, глубина там метров шесть, вниз ведут скобы, до дна фонарь не добивает, но мы туда камней накидали, вроде как падают на бетон. Если нам туда, надо идти, – Виталий с явным недовольством махнул рукой в сторону шахты, пятно света метнулось полукругом, повторяя его жест. Было видно, что разведчику тоже крайне не нравилась мысль о спуске в неизвестность.
– Значит, надо идти, – повторил за ним Дима. – Спускаемся по одному. Я иду первым. Если внизу чисто – я дам сигнал, крикну. Если со мной что-то случится…
Юноша осекся, взглянув в перепуганные глаза Алевтины, замолчал, махнув рукой, и решительно направился к решетке. Отступать было некуда.
Есть выполнять. Только вперед.

Глава 12
Туннель

Ржавые скобы угрожающе скрипели под ногами, но выдержали. Спуск показался Диме настоящим адом, одной рукой он пытался удержаться, вторая плетью висела вдоль тела, к ней был примотан фонарик, освещавший черную бездну. Десять. Пятьдесят. Сто. Эти ступени казались бесконечными. На сто пятидесятой отвесная стена наконец закончилась, и молодой ученый спрыгнул на гнилые доски, влажно спружинившие под ногами, даже под его небольшим весом они рассыпались в труху.
Дима нервно обернулся, отстегнул от рукава фонарь и осветил глухой мрак.
Впереди был туннель, темная труба с неровным и щербатым бетонным полом, утопленные в углубления рельсы устремлялись вдаль, в сторону Москвы.
Желтое пятно света выхватило несколько метров и потерялось в темноте. Дмитрий прислушался. Тихо… Где-то вдалеке капала вода, эхо отражалось от стен.
Сзади до самого потолка возвышался покрытый облупившейся краской гермозатвор. Путь был только вперед: механизм за годы заржавел настолько, что открыть его не представлялось ни малейшей возможности. Впрочем, в этом не было смысла, за воротами – несколько километров ветхого бетона и завал почти у самого бункера Метровагонмаш.
Сердце гулко колотилось в груди. Отставить панику. Здесь нет ничего страшного, все тихо и спокойно.
– Слишком спокойно, – пробормотал Дима. Если бы здесь завывал ветер или хотя бы бегали крысы, ему было бы легче. Но вокруг – тишина, прерываемая сводящим с ума стуком капель. Вдох-выдох. Какие неуместные фантазии рисует воображение…
Юноша поднял фонарь вверх.
– Спускайтесь! – крикнул он, и его голос закружился, понесся куда-то далеко, дробясь на сотни голосов – так, что затряслись поджилки, и внизу живота стало горячо и больно.
Сверху посыпалась ржавая труха, упал комок снега. Спустился Виталий, следом за ним – Алевтина, она встряхнулась, как недовольная кошка, фонарик подрагивал у нее в руках, и от этого казалось, что стены шевелятся, как живые.
Наконец вся группа была в сборе.
– Ну что, я предлагаю идти, пока хватит сил. Чем быстрее мы окажемся вне этого места, тем всем будет приятнее, не так ли? – предложил Дима.
Его поддержали единогласно. Всего каких-то двадцать километров. По ровному полу туннеля, без снега и ветра – пять часов ходу, даже смешно.
На стенах собирались капли, сбегали ручейками на пол и превращались в лужи, за двадцать лет бетон обветшал, стал пропускать воду.
Впереди, насколько хватало света, была черная труба, мрак был осязаемым, густым, казалось, его можно зачерпывать горстями. Незваные гости чувствовали себя крохотными, жалкими в удушающей темноте, она давила, лишала сил и воли.
Дмитрий осторожно приподнял противогаз и принюхался. Пахло сыростью и мокрым камнем, а еще почти неуловимо – гнилью. Терпимо. Молодой ученый махнул рукой, и его спутники с облегчением стащили резиновые маски. Идти сразу стало легче, люди даже как-то повеселели, избавившись от душащих фильтров, ощутив на лицах пусть затхлый и неподвижный, но воздух.
В бункерах, где тщательно работала система вентиляции, обычно стояли запахи еды и обжитого, хорошо знакомого дома. Здесь, под землей, куда почти четверть века не ступал человек, все было совсем иначе, волновало, заставляло сердце колотиться чаще.
Шли медленно, освещая фонарями каждый метр пути, пол и потолок, ожидая опасности откуда угодно. Шаги гулким эхом отдавались от стен, и в тишине казалось, что впереди и сзади кто-то крадется.
Замыкающий Иван нервничал, то и дело оглядывался назад, высвечивая стены за спиной. Нет, ничего. Показалось. И через три шага снова – мазнуть белым пятном по лужам, по влажным стенам. Пусто. Это просто кровь стучит в висках.
Пару раз останавливались, и когда шаги замирали, тишина разрывала уши, было слышно напряженное, частое дыхание перепуганных людей.
Диме казалось, туннель наблюдает за ними, тысячей невидимых глаз следит за каждым шагом и смеется ехидно: глупые людишки, зря вы сюда сунулись.
– Да твою же мать! – наконец крикнул молодой ученый, устыдившись собственных фантазий.
Крик раздробился, отразился от стен и вернулся. «Мать… мать…» – искаженно и надтреснуто повторила темнота.
– Серьезно, ребят, что мы трясемся? Здесь ничего нет, – голос Алевтины прозвучал жалко и неуверенно, фонарь дернулся в руках.
– Так, хорош ссать! – вдруг раздраженно рявкнул Виталий, оттеснил Диму плечом и пошел вперед, разрывая спасительным фонариком беспросветный сумрак.
Оцепенение будто спало, лопнул кокон, опутавший разведчиков тревогой и жутью. Дальше пошли быстрее. Здесь действительно ничего нет. Все остальное – игры подсознания, обостренное чутье. Страх туннеля, так называли в большом метро это чувство?
Час шли почти по прямой, труба убегала под землей, ровная, как стрела, просто стены и бетонный пол с утопленными в углубления рельсами.
А дальше туннель начал петлять, появились ответвления, какие-то ходы, забранные решетками, пара задраенных наглухо гермозатворов в стенах.
Снова вернулось чувство иррационального ужаса. Темнота стала жить своей жизнью, за решетками, насколько хватало света, виднелись покрытые то ли мхом, то ли слизью стены, что-то ухало и стонало, то ли ветер, то ли нет… Проверять не было ни малейшего желания.
Дима скомандовал привал. Отряд выбрал место подальше от очередного коридора, уходящего направо и резко вниз под углом, – так, чтобы и впереди, и сзади ничто не мешало обзору. Пока остальные доставали из рюкзаков еду и фляжки, молодой ученый устроился у стены с картой.
Юноша бросил взгляд на часы. Около пяти утра. Где-то полтора часа они уже находились под землей. На карте, которую дал разведчикам генерал Леушевский, туннель обрывался где-то в районе Проспекта Мира. До этого он был изображен ровной линией. Так и было в действительности. Видимо, где-то здесь они и находятся. А дальше… Дальше начинались те ходы и развилки, которые даже генералу не стоило знать, это было в ведении куда более высоких чинов, чем простой командир части в Загорянке. И это пугало: куда ведут все эти коридоры, затворы и шахты? Что там, за поворотом?
Обнадеживающая карта вдруг стала бесполезной. Аля присела рядом, протянула Диме кусок мяса, завернутый в ткань. Юноша проглотил паек, не почувствовав вкуса.
Где-то позади, на грани слышимости, раздавалось урчание и бульканье, будто огромный желудок переваривал добычу.
– Ребят, уходим. Ну его в баню! – скомандовал Дмитрий. Он пытался казаться спокойным, но голос предательски дал петуха.
Дважды приглашать не пришлось, с каждой минутой звуки усиливались, и шли они явно из того лаза, уходящего вниз.
Отряд перешел почти на бег, и остановились отдышаться лишь тогда, когда снова стало тихо. Каждый поворот – пытка. Что скрывается за углом, в черной пустоте? Замедляли шаг, высвечивали фонариком влажные стены с наростами солей и мха. Как назло, туннель петлял все больше, через каждую сотню метров меняя направление.
Леушевский пересказал некогда дошедшие до него слухи – что эта часть Метро-2 обходила центр города, от Проспекта Мира огибая Садовое кольцо по широкой дуге в районе Белорусского и Киевского вокзалов и соединяясь с ответвлением, ведущим в Раменки, где-то в районе Фрунзенской или Спортивной. Еще одна ветка шла ниже, через центр, под Кремлем – до Парка Победы и дальше, в сторону ракетной базы на границе Москвы. Оба туннеля, несомненно, где-то соединялись, из-за разницы в высотах – либо с помощью шахты, либо какой-то вспомогательной ветки. Но лазить по всем этим норам, в которых урчит и стонет неведомо что, казалось самоубийством. Поэтому было принято решение идти вперед, никуда не сворачивая, а там – будь что будет. Никто не знал, куда на самом деле ведут эти подземные ходы, надеялись на правдивость догадок и бесконечное везение.
По расчетам Димы, сейчас они находились где-то в районе Новослободской. Проверить это, правда, не представлялось ни единой возможности – вентшахты были наглухо забиты решетками, некоторые – в потолке, так, что не достать. При всем желании, выход на поверхность был только один – позади, в двух часах ходьбы, на станции Лосиноостровская, а остальное… Как повезет.
Туннель в очередной раз повернул, налево уходило широкое ответвление. Проржавевшие прутья заслона были усыпаны какими-то странным наростами – буроватыми, с розовыми вкраплениями.
Краем глаза Дима увидел в свете фонарика что-то пугающее, непонятное. Так бывало в жаркие дни, когда над раскаленным асфальтом воздух плавился и будто вибрировал.
Молодой ученый остановился, следом за ним почти у самой решетки встал Сергей, юный разведчик с широко распахнутыми глазами, его лицо с того момента, как отряд спустился под землю, не покидало настороженно-испуганное выражение.
Безошибочным чутьем химика, выработанным в сотнях опытов и экспериментов, Дмитрий ощутил опасность, уловил запах еще до того, как он действительно появился.
– Газы! – заорал юноша, срывая связки. Он натянул противогаз, толкнул в плечо растерявшуюся Алевтину.
Сергей единственный замешкался, резиновая маска зацепилась за пояс, и парень потерял драгоценные секунды. Он заметался, пытаясь вдохнуть, лицо перекосилось предсмертным ужасом. Глаза выпучились, едва не лопнув, и вдруг закатились, разведчик упал на бетон, забился в конвульсиях, как висельник, губы стремительно посинели, будто вычерченные тушью на белом лице.
– Бежим, бежим, мать вашу! Ему не помочь! – зарычал сквозь фильтры Виталий, поторапливая оцепеневших от ужаса товарищей.
Они бросились прочь и бежали, не разбирая дороги, пока хватало сил. Наконец отряд остановился, Дима, принюхавшись, разрешил снять противогазы, и сам рухнул на пол у стены, силясь отдышаться.
– Что… это? – выговорила Аля, задыхаясь – то ли от бега, то ли от страха.
Молодой ученый отер ладонью взмокший лоб.
– Ядовитый газ. Я не разобрался, какой именно, интуитивно почувствовал, что нам хана. Видели наросты на решетках? Похоже, это какие-то местные мхи, они его и выделяют. Серега ни за грош погиб… Покойся с миром, друг… – он с горечью обернулся назад, туда, где на бетонном полу навсегда застыл их товарищ.
Алевтина всхлипнула, прижалась к Диме, ища защиты и поддержки. Туннель пугал ее, доводил до исступления этими бесконечными темными поворотами, ее стихией была поверхность. Пусть там мутанты, но с ними легко расправиться с помощью оружия, а здесь… Птичка оказалась в клетке. Выросшая в мирном бункере, она не знала, как это – когда кромешная мгла окутывает, поглощает и растворяет в себе, и это сводило девушку с ума.
Дмитрий держался из последних сил. Мысль о том, что он теперь отвечает за жизнь любимой, придавала ему мужества. Но где-то внутри липким комом ворочалась паника, тошнотой подкатывала к горлу, забивала холодной ватой уставшие ноги.
– Идем, друзья. Здесь нечего делать, – наконец, выдавил из себя молодой человек.
Он снова оказался впереди, освещая фонариком путь, бравый Виталий растерянно шагал следом, смерть Сергея выбила его из колеи, лишила последних капель смелости. Погибнуть ни за что, из-за врага, которого не видно, просто не успеть по нелепой случайности…
Все шестеро, жившие до сих пор в благоустроенном подземном мире, знали, что опасность кроется на поверхности. В убежищах не было темных углов, где таился страх, там все было исследовано до миллиметра, знакомо и привычно. Это жители метро знали, каково идти по черной трубе навстречу неизвестности. С мутантами было проще: повезло, успел выстрелить, прежде чем смертоносные когти вопьются в горячую плоть, – будешь жить. Замешкался, ошибся – погибнешь. Здесь… Здесь все было не так. Тут не было монстров, подстерегающих за углом, не было мерцающих в темноте злобных глаз. Другое… Странное и страшное, от чего не было спасения.
Погруженные в свои мысли, разведчики слишком поздно услышали звук, который заставил мгновенно покрыться холодным потом, вогнал в панику.
Звук крошащегося бетона.
– Тихо. Медленно уходим вперед! – шепотом скомандовал Дмитрий. Он тоже слышал.
За многие годы перекрытия обветшали, и тысячи тонн земли грозили вот-вот погрести под собой незваных гостей. Шаткий баланс был нарушен шагами разведчиков, все пришло в движение.
Теперь каждый вздох грозил смертью, люди крались в темноте, стараясь не дышать. Тише. Еще тише.
По потолку пошла трещина, заскрипели под ногами мелкие камешки.
«Господи, только бы не…» – мысленно начал молиться убежденный атеист Дима, и не успел.
Грохот ударил в уши с такой силой, что молодой ученый упал на колени, обхватывая голову руками. Алевтина пошатнулась и сползла по стене. Виталий бросился вперед, толкнул на землю Кирилла, еще одного разведчика из группы, его молчаливый спутник Филипп отпрыгнул сам.
Туннель мгновенно наполнился бетонной пылью – так, что свет фонариков перестало быть видно. Она забивалась в легкие, заставляла надсадно кашлять. По полу зашуршала крошка, откуда-то сверху потекла вода – сначала струйкой, потом потоком.
Наконец все стихло. В наступившем безмолвии было слышно только журчание ручейков по полу.
Дима встал. Его шатало, в ушах не прекращался гул. Юноша мазнул лучом по перепачканным в пыли, перекошенным от ужаса лицам. Пятеро.
– Иван! – крикнул молодой ученый. Потолок угрожающе хрустнул, Дмитрий зажал себе рот рукой.
Алевтина вскочила, бросилась к завалу.
– Нет… Ваня, Ваня!
Девушка зарыдала, упала на колени. Из-под камней виднелась окровавленная рука – изломанная, жуткая. Все. Это все. Еще один разведчик стал жертвой этого проклятого туннеля.
Путь назад был отрезан. Впереди – только неизвестность и мрак, и смертельная опасность за каждым поворотом.
Разведчики молчали, в тишине слышался только горький плач Али, она оплакивала друга, которого знала с детства.
– Птичка, нам надо идти, – прошептал Дмитрий, обнимая девушку за плечи. Слова были неуместны, боль утраты не заглушить доводами разума.
Алевтина встала, потерянная, бледная, пошла вперед, как зомби, не видя и не слыша ничего вокруг. Остальные последовали за ней. Только вперед. Даже если захочется бросить все и вернуться, судьба не оставила шанса. Этот мир был так же жесток, как сам Доктор Менгеле, не оставляя возможности отступить.
Только вперед. Есть выполнять. Но почему же так мучительно колет под ребрами, почему трясутся колени у самых опытных и бесстрашных? Очередной поворот, высветить фонарем стены и потолок. Что впереди, кто из них сумеет выбраться на поверхность и отправиться назад, в уютные стены родного бункера? Как знать… Только вот страшно – до одури, до сумасшествия. Бежать бы, не оглядываясь, но больше некуда. Туннель задавал свои правила игры, и жалкие, перепуганные людишки подчинялись – молча и безропотно. И каждый шептал молитву – беззвучно, одними губами, умоляя любые силы дать возможность выбраться живым.
– Ну что же, вариантов у нас нет. Давайте искать ближайший выход, лучше уж по поверхности, чем так, – на ходу бросил Дима, обернувшись к спутникам.
Остальные молча закивали. С каждым мгновением находиться в этом склепе становилось все невыносимее.
Туннель пошел под уклон, еще глубже под землю, казалось, он ведет в саму преисподнюю. Очередной поворот. Молодой ученый осветил путь впереди.
– Черт! – выругался он.
На полу стояла вода, черная гладь поблескивала и переливалась в желтых лучах фонарей. Ручейки, текущие по туннелю за спинами отряда, впадали в это бескрайнее подземное море.
– И что нам делать? – спросила Алевтина, и ее голос прозвучал жалобно, по-девчачьи.
Дмитрий выдохнул. Обернулся к товарищам – растерянный, даже жалкий.
– Вероятно, идти вперед, – наконец, выдавил он, глядя куда-то в пол. – У нас нет выбора.
– Ну, вперед так вперед. В конце концов, это всего лишь вода, вдруг ее там по колено, а мы уже панику развели! – Виталий, как голос разума, одернул впадавших в истерику разведчиков и снова оказался впереди. Из-под его ботинок плескали фонтанчики брызг.
– Идем, – сквозь зубы скомандовал Дима и пошел следом.
Ноги тотчас же свело судорогой, вода была просто ледяной. Оглянуться вокруг. Унять бешено колотящееся сердце. Поросшие мхом своды потолка, растрескавшиеся от влаги и времени стены – одно неловкое движение, и вновь обвал. И темнота, будь она проклята, кромешная темнота, нарушаемая лишь робким светом фонариков.
Шаг. Еще шаг. С каждой минутой – все сложнее. Вода заливала под защитный костюм, ее становилось больше – уже по колено, ноги отнимались от холода.
– Черт!
Дима оступился на выбоине в бетоне и рухнул в воду. Ему помогли подняться, молодой ученый весь промок. Сразу стало холодно, практически невыносимо, юношу затрясло.
– Надо идти дальше, – стуча зубами, выговорил он. – Да будь все проклято! Ненавижу!
– Тише, тише, мы непременно выберемся, – Алевтина сжала его руку, теперь настала ее очередь утешать и обнадеживать.
Метров через пятьсот туннель начал резко уходить вниз, это было заметно по потолку, а вода не убывала.
– Ох, не к добру, скоро по уши зальет, – проворчал Виталий, останавливаясь.
Несколько минут стояли в тишине. Каждый думал о своем, и мысли эти были полны отчаянья. Вообще никаких вариантов, полная безысходность. Даже гнев Доктора Менгеле уже казался совсем незначительным и нестрашным. Сейчас ни один из разведчиков не отказался бы вернуться назад, под защиту родных стен убежища, или хотя бы просто на поверхность – и будь что будет. Но такого шанса им не дали. Вперед, только вперед.
В черном безмолвии послышался плеск, будто кто-то шагал навстречу отряду из темноты. Как по команде, пять лучей слились в один и снова разъединились, заметались по стенам. Нет, никого. Все те же стены и холодная темная вода.
– Показалось ведь? – прошептала Алевтина, ее голос задрожал – жалобный, перепуганный.
– Да мало ли, что там может быть, – Дима попытался приободрить замерших в нерешительности товарищей, но сделал только хуже.
Вот именно, мало ли что.
– Это с потолка капает, или камешек какой-то упал, – продолжил молодой ученый, но по глазам видел, что ему не поверили. – Нужно идти, чем дольше мы тут стоим, тем больше замерзаем, давайте выбираться. За мной.
Автоматы подняли над головой на вытянутых руках, шли сначала по пояс в воде, потом по грудь.
И снова плеск, теперь он слышался и спереди, и сзади, будто разведчиков брали в кольцо.
Алевтина остановилась и в истерике завертелась на месте, белое пятно кружилось по стенам в сумасшедшей пляске.
Дима крепко сжал девушку в объятиях, что-то зашептал на ухо, успокаивая. Паника – худший враг в туннеле, она лишает возможности мыслить и принимать решения, объятый жутью человек уязвим и беспомощен, и рано или поздно гибнет.
Звуки приближались, поверхность воды подернулась рябью, будто от дуновения ветра. Виталий и Филипп, не сговариваясь, клацнули затворами.
И ничего не произошло. Все стихло так же стремительно, как и началось. Из черной мути не появился мутант, не забурлил водоворот. Тихо-тихо. Гулко разбиваются капли, падающие с потолка. И только впереди – шлеп-шлеп, будто стучат веслом по воде, и снова – всплеск, словно рыба нырнула. И опять тишина.
Виталий выругался, проклиная туннель, Доктора Менгеле, Леушевского и собственную судьбу. Ледяная подземная река, в которой водится какая-то чертовщина, бесконечные повороты в чернильном мраке и сводящая с ума безнадежность скручивали ужасом внутренности, не давали сделать шаг, делая ноги ватными. Сотни мыслей в голове – и ни одной нужной, залитое липким страхом мечущееся сознание.
Дальше… Диме показалось, что все было как в тумане, мутно и жутко. Аля взвизгнула и с головой ушла под воду. Молодой ученый тотчас нырнул следом.
В свете фонаря блеснули под водой рельсы, мелькнула неясная тень. Алевтина задергалась, пытаясь выплыть, но в панике потеряла ориентацию в пространстве, ткнулась головой в стену туннеля и обмякла. Юноша подхватил ее, встал на ноги – воды было всего лишь по грудь.
– Что произошло?
Отряд мгновенно встал полукругом, спина к спине, заметались желтые пятна света, снова железно лязгнули затворы бесполезных автоматов.
Аля пришла в себя, закашлялась. На Диму взглянули совершенно безумные глаза, девушка всхлипнула и зашлась в истерике.
– Там… там… – задыхаясь, пыталась выговорить она. – Схватило… Оно меня схватило!
Ее крик эхом метался под стенами, и от этого становилось еще страшнее.
– Птичка, милая, там никого не было. Ты оступилась, тебе показалось, тише, успокойся! – Дима крепко прижал ее голову к своему плечу, чтобы перепуганная подруга не могла покалечить себя, поддавшись удушающей, лишающей рассудка панике.
– Было! Оно было! Оно схватило меня! Потянуло вниз! – исступленно кричала Алевтина, тщетно пытаясь вырваться.
– Отставить панику. Там ничего не было, Алевтине показалось, – голос Дмитрия вдруг прозвучал уверенно и твердо, его собственный страх куда-то отступил перед беспомощностью девушки, за которую молодой ученый теперь был готов сражаться с любыми тварями, с любой опасностью.
И все же в каких-то потаенных уголках души зябко царапался первобытный ужас. Там была тень, Алевтина не солгала. Ее действительно потянула на дно какая-то неведомая тварь, обитающая здесь, в кромешной тьме и ледяной мутной воде. Почему отпустила? И не нападет ли снова? И опять голос рассудка шептал, тщетно пытаясь заглушить иррациональную панику: тебе показалось. Показалось. Показалось.
– Нужно идти. Филипп, встань замыкающим. Я – впереди. Виталий, побудь с Алевтиной, – скомандовал Дима и зашагал вперед.
Больше всего на свете ему хотелось рухнуть и забыться. Тело болело, замерзшие ноги казались бетонными глыбами, так сложно было их переставлять… Скорее бы все это кончилось.
Тишина нарушалась только плеском шагов, напряженным частым дыханием и всхлипами Али, девушка никак не могла успокоиться после пережитого ужаса, хваталась за руку Виталия, боясь отпустить даже на секунду.
Вода потихоньку начала спадать, ее снова стало по колено, поросшие мхом стены туннеля, казалось, стали выше, и дышалось легче. Дима остановился, оглянулся назад. Пересчитал глазами разведчиков. Четверо. Что?!
– Где Филипп? – сдавленно выговорил молодой ученый, голос его не слушался.
Дима увидел, как расширились от ужаса глаза Али, помрачнел суровый Виталий, нервно обернулся назад Кирилл.
– Фил? – тихо позвал он. Потом громче, срываясь в крик: – Фил! Филипп!
Как такое могло произойти? Куда он делся, черт побери, в туннеле, в одном шаге от отряда товарищей, без единого звука?
– Филипп! – еще раз крикнул его друг.
Дима посветил фонарем назад. По мутной воде растекалось темное пятно. Молодой ученый сделал шаг, стараясь разглядеть, и вдруг понял: кровь. Значит, все же была тень, и она по-прежнему там, в черной подземной реке.
Шлеп. Плеск. Шлеп-шлеп. Будто веслом по воде, где-то сзади, из темноты.
– Бежим! – крикнул Дмитрий. Он пропустил отряд вперед и остался замыкающим – один, безоружный.
Разведчики бежали, разбрызгивая под ногами воду, не разбирая дороги, оступались на выбоинах, пару раз едва не влетели в стену, когда туннель круто повернул. Они решились отдышаться только тогда, когда пол окончательно стал сухим, а туннель начал набирать высоту. Было тихо. Никто их не преследовал.
– Нас осталось четверо. Мы потеряли троих за жалкие пять часов. Кончится эта бесовщина когда-нибудь или нет?! – крикнул Виталий, погрозил туннелю позади кулаком.
Черная труба ответила ему порывом ветра, холодный воздух мазнул по взмокшим лбам, ворвался ледяными пальцами под мокрые костюмы.
– Кончится. Мы идем вверх, откуда-то дует, значит, ищем ближайшую вентшахту – и на поверхность, – Дима попытался ободрить товарищей, но на него смотрели хмуро и устало. Слова были лишними, всех оставшихся в живых измотали страх и холод. – Пошли вперед. Будем стоять на месте – совсем окоченеем.
Казалось, самое страшное осталось позади. Туннель перестал петлять – снова ровный пол, рельсы в углублениях бетона и стены без черных нор, ходов и решеток. Отряд прибавил шагу, пытаясь согреться, пережитый кошмар отступил, все будто вздохнули с облегчением.
– Выключите-ка на минутку фонари, – попросил Дима.
Темнота перестала быть кромешной, впереди отчетливо пробивался рассеянный свет.
Неужели выход? Спасение?
Виталий осветил путь впереди, сделал еще пару шагов.
– Это что? Снег, что ли?
Стены и потолок впереди были покрыты белым пухом, похожим на свежие сугробы.
– Назад, – шепотом приказал Дима, оттесняя разведчика. – Противогазы надеть.
Он натянул резиновую маску, внимательно вгляделся в усыпанные белым своды, и они ему очень не понравились. Безошибочное чутье ученого почти нашло ответ.
– Разве снег шевелится? – тихо спросила Аля.
И действительно, потревоженный светом ковер на стенах пришел в движение и снова затих. Юноша похлопал себя по карманам, ища что-нибудь, что можно было бросить вперед для проверки своей страшной догадки, нащупал подаренный Лешей талисман. Монетка описала в воздухе дугу и со звоном стукнулась о бетон. Тотчас со стен и потолка к ней устремились шевелящиеся белые шары. Молодой ученый передернулся и отступил назад.
– Ребята, наши дела плохи, – Дима вернулся к отряду и сел на пол у стены. – Это не снег. Это пауки и плесень…
Его голос прозвучал безнадежно.
– Объяснись!
Юноша устало склонил голову, сжал виски ладонями.
– Гриб Кордицепс поражает пауков, делая из них фактически зомби. До Катастрофы этот грибок быстро убивал паука, а его споры максимум могли вызвать аллергию. Под влиянием биологического оружия и радиации мутировали и пауки, и грибок. Сейчас они живы, вы видели, что свет их потревожил. И очень хотят есть, надо думать, а гриб подавляет в них все инстинкты, кроме чувства голода. Поэтому, как только мы туда сунемся, нас моментально сожрут. Я не знаю, что делать.
– Эх, был бы огнемет, выжечь бы это логово к чертовой матери! – зло рыкнул Виталий.
– Но огнемета у нас нет. Устроить пожар нам нечем, назад пути нет, вперед – тоже. Тупик. Какие есть идеи? – безнадежно поинтересовался Дима.
– Впереди хищные пауки. Позади – неведомая хрень в воде. Будь проклят мой папаша, который нас сюда послал! Чтоб у него руки отсохли, старая сволочь! – выругалась Алевтина.
– Да тут ругайся – не ругайся, а вариантов у нас действительно нет, – мрачно подытожил молодой ученый, поднимаясь.
Виталий был бледен, о чем-то размышлял, стиснув зубы.
– У нас приказ Леушевского – во что бы то ни стало доставить вас до места назначения. Идем, Кирюх. Прощайте, ребята. Надеюсь, у вас получится! – наконец, выговорил он.
– Нет! Не смей! – крикнул Дима, но мужчина не слушал его. Он бросился вперед, следом за ним поспешил Кирилл.
Туннель пришел в движение, лавина закутанных в белый пух паучьих тел погребла под собой двух разведчиков. Омерзительный шорох тысяч хитиновых лап сводил с ума.
– Аля, скорее! – молодой ученый сориентировался первым, потянул за собой оцепеневшую от страха девушку.
Они неслись вперед, под ногами хрустело и чавкало, со стен потоком устремлялись новые и новые пауки, ведомые вечным и неутолимым голодом.
За спиной раздался нечеловеческий, отчаянный крик, твари жрали товарищей заживо. Вопль оборвался на одной ноте, сменился бульканьем и хрипом.
Туннель собрал свою кровавую дань. Пятеро принесли себя в жертву подземелью.
Свет впереди становился ярче. Гермозатвор был открыт, оттуда нанесло снега – настоящего, зимнего. Дима и Аля вылетели на поверхность и по инерции бежали еще пару сотен метров – со слезящимися от света глазами, не видя ничего вокруг.
Наконец они остановились, тяжело дыша. Перед ними был город. Огромный, бескрайний город, переплетения улиц, лента реки внизу.
Разведчики стояли на возвышении посреди густого леса, ниже, за рекой, виднелось огромное овальное здание стадиона с просевшей крышей, чуть правее – разрушенный метромост.
Алевтину трясло, Дима прижимал ее к себе, пытаясь согреть, но и сам чувствовал, как на морозе застывает в лед мокрая одежда. Он практически не ощущал ног, холод отдавался тупой ноющей болью.
– Тише, Птичка, тише, – шептал юноша, баюкая девушку в объятиях. – Мы живы, мы пока еще живы, и все будет хорошо.
– Зачем это все? – жалобно прошептала Аля. – Зачем они погибли, пятеро – ни за что, просто так… Зачем старому пауку понадобилось отправлять нас сюда?
– Ну-ну. Не сожалей, не надо, так еще хуже. Ребята умерли за нас. Мы теперь не имеем права погибнуть. Нам не стоит возвращаться в Загорянку, Птичка. Мы в Москве, давай искать ближайшее метро и просить убежища. Доктор Менгеле нас не сможет здесь достать.
Они встретились взглядами. В испуганных, заплаканных глазах Алевтины было все же что-то, что не смог перебить даже страх туннеля – что-то неприятное, слишком напоминавшее Геннадия Львовича. Но девушка промолчала.
Над городом медленно вставало тусклое зимнее солнце, укутанное в серую кисею облаков. Нужно было идти.
Оскальзываясь на заледенелых склонах, утопая в глубоком снегу, замерзшие и усталые разведчики спускались к реке. Ни рюкзаков, ни провизии, ни карты… Назад? Даже если бы хотелось, путь был закрыт, по поверхности, без оружия, без еды и теплой одежды далеко не уйти.
Алевтина почти всем весом навалилась на Диму, ей было совсем худо.
– Я так хочу спать… – чуть слышно выговорила она.
– Нет! Не смей, Аля, нам нужно идти! – молодой ученый потянул ее вперед, но девушка оступилась, тяжелая и неповоротливая, как кукла, села на снег и закрыла глаза.
Юноша попытался поднять ее, но руки совсем не слушались.
– Пожалуйста… Кто-нибудь… Помогите…
Холодно. Кровь застывает внутри, становится густой и медленной. Мысли – неторопливые, вязкие, веки наливаются свинцом. Боль в замерзших конечностях отступает, отдается в сознании глухо и едва слышно. Скоро все закончится. Скоро будет тепло и хорошо.
– Надо вставать… Надо идти… – бессвязно шептал Дима, силясь подняться, но тело казалось чужим, будто уже не принадлежало ему.
Пляска снежинок перед лицом убаюкивала, зимний город будто пел на сотни голосов, в шелесте ветра, в скрипе деревьев слышалась его смертельная мелодия. Это все. Больше не будет плохо, не будет выбора и отчаянья, просто закрой глаза. Закрой глаза и уходи, останься здесь, в белом мареве. Спи… Спи…
Дима чувствовал, что больше не может сопротивляться, совсем не осталось сил. Беспамятство поглотило его, сомкнувшись над головой черной гладью. Теперь действительно все…

Глава 13
Раменки

Молодой ученый открыл глаза. Ему наконец-то было тепло и сухо.
– Живой? – спросил юноша в пустоту. – Неужели живой?
– Да живой, живой. Поднимайся, сейчас тебя накормим. Ну и видок у тебя, – ответили ему откуда-то сверху.
Дима с трудом поднял тяжелую, будто чугунную голову.
– Где я?
– Станция Фрунзенская Коммунистической линии.
Палатка, зеленый брезент над головой. У выхода стоит молодой человек, примерно его ровесник, с автоматом в руках, в неопрятной, замызганной телогрейке. Полумрак нарушается пробивающимся из-за полога красным светом тусклых ламп. Пахнет костром и грязью.
– Все же метро… Как вы нас нашли? И где моя спутница? – Дима огляделся вокруг и с трудом встал.
– Думаю, тебе стоит побеседовать с товарищем Ивановым, старший помощник начальника станции приказал тебя сразу к нему, как только оклемаешься.
Память услужливо подбросила строки из дневника Алексеевой. Фрунзенская. Старший помощник – очевидно, тот, кто допрашивал Марину несколько месяцев назад.
– К Павлу Михайловичу, верно? – тихо спросил молодой ученый. Ему стало не по себе.
– К нему. А ты откуда знаешь? На местного вроде не похож… – задумчиво протянул его собеседник.
– Да вот так сложилось, – уклончиво бросил юноша. – Идем, что ли?
Дмитрий с любопытством озирался вокруг, пока его спутник уверенно вел гостя через станцию. Он никогда не видел такой жизни. Пожалуй, только в Нагорном. Грязь, серые от авитаминоза лица, некогда величественный малиновый мрамор покрыт слоем копоти и пыли, красное аварийное освещение сводит с ума.
В небольшую комнатушку подсобного помещения Дима вошел один.
– О, вы очнулись. Проходите, садитесь, – поприветствовал Иванов.
– Доброго дня. Я благодарен вам за спасение, это чудо, мы с моей спутницей не надеялись остаться в живых, – начал молодой ученый, рассматривая своего собеседника. Тот смотрел без злобы, в уголках усталых, покрасневших глаз залегли глубокие морщины. – Где Алевтина?
– Вздорная девчонка, которую вы обнимали в сугробе? – насмешливо спросил старший помощник.
– Она уже успела что-то учудить? – Дима попытался улыбнуться, но цепкие когти тревоги царапнули по сердцу.
– Требовала немедленно выпустить ее на поверхность, попыталась подраться с охраной, в общем, вела себя недостойно. Она сейчас в камере, от греха подальше, если вы это хотите знать.
– Пожалуй, да, ответ меня удовлетворил, – кивнул юноша. Ну, по крайней мере, Аля здесь, уже проще. Здесь тепло, светло и безопасно – а много ли еще надо?
– Ну-с, молодой человек, какими судьбами вас занесло в наши края, кто такие, откуда явились? – Иванов подпер подбородок кулаком и внимательно взглянул Дмитрию в глаза. Тот не отвел взгляда.
– Только, пожалуйста, сохраняйте спокойствие, Павел Михайлович… – протянул молодой ученый.
– Я вам не представился. Откуда вы знаете мое имя? – напрягся старший помощник.
– Мы с Мариной Алексеевой неплохо знали друг друга. Да что там, эту женщину знают все Мытищи и Загорянка, очень уж много всего произошло. Она и про вас рассказывала, в конце концов, по вашей вине Евгений Иваненко остался жив и разрушил созданный ею мир. А заодно и наш… – горько вздохнул Дима и начал рассказ.
Когда он пересказал Иванову все, что произошло за минувшие полгода, начиная от гибели бункера в Раменках и заканчивая уходом из Загорянки по приказу Доктора Менгеле, старший помощник еще некоторое время сидел в оцепенении, осмысливая услышанное.
– Вот оно как… – наконец выдавил он. – Следовало убедиться, что Алексеева действительно сдохла. И Хохла пристрелить к чертям. Значит, бункер в Раменках необитаем, а воспитанники превратились в чудовищ. И ты хочешь сказать, что возможно опять превратить их в людей?
Дмитрий поморщился от такой формулировки.
– Нет, это невозможно. Да и я вряд ли могу быть полезен для мира метро, здесь нет средств для создания лаборатории. Но я больше не хочу возвращаться в Загорянку, эксперименты над людьми в прошлом. Поэтому прошу политического убежища. Позвольте нам с Алевтиной остаться здесь, на вашей станции.
– Вы хотите похоронить свой талант здесь, в этих казематах? Готовы променять прекрасный мир с душем и электричеством на это ? – удивленно спросил Павел Михайлович.
– Вы не понимаете! – горько воскликнул Дима. – Если я вернусь, Доктор Менгеле снова заставит меня стать его помощником. Вы не знаете, никогда не видели, что он вытворяет с живыми людьми!
– А ты никогда не испытывал страх перед черным, непроницаемым мраком, не знал, что такое голод, что значит сидеть без света и тепла, подыхать в темноте! – взвился Иванов.
– Я знал… – тихо выговорил молодой ученый. – Мы прошли по туннелю через весь город, потеряли пятерых. Я голодал, переносил пытки, умирал в темноте, но это все ничто в сравнении с тем страхом и той болью, которую причиняет людям Геннадий Львович, якобы во благо всех выживших. Если вы позволите остаться – я готов приложить все свои знания и таланты, чтобы сделать жизнь этой станции лучше, но к живым людям никогда не прикоснусь, никогда не сделаю больно или плохо, и никакая наука меня не заставит.
– Хорошо, – наконец, кивнул Павел Михайлович, явно задумавшись о чем-то своем. – Оставайтесь, знающие люди нам всегда нужны.
Дима открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел – дверь в кабинет распахнулась, на пороге показался запыхавшийся молодой человек, тот самый, который привел молодого ученого сюда. На его лице сочились мелкими капельками крови две глубокие царапины.
– Ваша эта спутница – дебоширка! – обиженно крикнул он. – Все лицо мне расцарапала, орет так, что вся станция сбежалась посмотреть, что происходит! Разрешите ее привести? Требует встречи, и немедленно.
– Ведите. Дима, надеюсь, ты сможешь найти с ней общий язык? Как тебя угораздило связаться с такой смутьянкой?
– Любовь зла… – вздохнул юноша. – А характер… Есть в кого, генетика – штука такая, не поспоришь.
Алю ввели в кабинет. Растрепанная, злая, с синяком на щеке, она была похожа на взбесившуюся кошку – маленькая, но опасная.
– Алевтина Геннадьевна, присаживайтесь, – с усмешкой предложил Иванов.
– Он вам тут уже все рассказал, да? И остаться тут, наверное, просится? Какого черта вы не отпускаете меня на поверхность? У нас задание, мы теряем время! – раздраженно зашипела девушка.
– Птичка, тише, тише, все хорошо! – Дима попытался обнять ее за плечи, но Аля рассерженно оттолкнула его руки.
– Ты забыл, зачем мы здесь вообще? Забыл, ради чего погибли наши друзья? – рявкнула она.
– Давай не сейчас. Мы поговорим наедине, чуть позже, я все тебе объясню! – примирительно сказал юноша.
– Тьфу, тряпка! – выплюнула Алевтина. – Можно нам поговорить с глазу на глаз, товарищ Иванов? Дима, вали отсюда, знаю я твои штучки.
Холодов вышел на платформу и остановился у стены, глядя, как на станции кипит своя, особенная жизнь. Все же после благополучия маленьких бункеров здесь все выглядело обреченным и жалким. Больше всего на свете юноше хотелось, чтобы события пары минувших месяцев оказались просто сном, чтобы все было хорошо в знакомом до мелочей мытищинском убежище – без рефлексии, без терзаний и сомнений, как прежде. Нет, увы, нет. Прошлого не вернуть.
Судьба дала шанс – выстраданный, выпрошенный у всех высших сил, оплаканный десятками бессонных ночей и оплаченный кровью и болью. Здесь, в метро, Доктор Менгеле не сможет их достать, здесь можно начать новую жизнь с чистого листа, забыв о том, что было раньше. Жить вдвоем с Алевтиной, как обычные люди, как все, снующие по вытертому мрамору между палатками. Это ли не счастье?
– Дима, можно тебя на пару минут? – Иванов выглянул из-за двери, его глаза блестели, лицо выглядело возбужденным.
«О, нет!» – отчего-то молодого ученого охватило недоброе предчувствие.
– Алевтина рассказала мне несколько иные вещи. В Загорянке есть гениальные дрессировщики, техники и прочие, которые способны помочь нашей жизни в большом метро. Они не согласны с режимом вашего начальства, и если вы убедите их пойти с вами сюда, мы сможем организовать выгодное сотрудничество! Аля готова отправиться в убежище и вернуться сюда со знающими и умеющими товарищами.
– И вы ей поверили?! – в отчаянии крикнул Дима. Мечта о спокойной жизни вдруг начала рушиться на глазах. – Чтобы люди покинули насиженное, комфортное место ради каких-то призрачных перспектив?!
– Ты сам говорил, что несогласных ваш Леушевский отправляет в лапы к Доктору Менгеле. Этот страх заставит многих пойти на побег, – возразил Иванов. Видимо, Алевтина была очень убедительна.
– Нет… – юноша обхватил голову руками и безвольно поник, у него совсем не осталось сил спорить и убеждать.
– Дима, нам нужно поговорить, – Аля присела рядом с ним, погладила по плечу. Ее боевой порыв сменился спокойствием и готовностью к действию. – Павел Михайлович, дайте нам несколько минут. Уверена, Дмитрий меня услышит, и к закату мы будем готовы выйти на поверхность.
На станции совсем не было места, чтобы поговорить наедине, поэтому молодые люди спустились на пути и вошли в туннель, отойдя на пару метров в темноту от любопытных глаз. Где-то вдалеке подрагивал огонек костра, на сотом метре дежурил кордон. Было тихо, во мраке попискивали крысы, в затхлом тяжелом воздухе угадывалось легкое движение ветерка.
– Послушай… – Аля взяла юношу за руки, но тот вырвал ладони и сделал шаг назад.
– Нет, это ты меня послушай! – зло проговорил он. – Мы с тобой с таким трудом сбежали из лап Геннадия Львовича, прошли по этому чертову туннелю, потеряли всех наших спутников, едва не погибли в снегу – и тут судьба дала нам шанс! Вот оно, спасение и разрешение всех наших бед, на блюдечке преподнесено, только возьми! Старший помощник разрешил остаться на станции, казалось бы, живи да радуйся, тут твой отец до нас не дотянется, но нет же – ты почему-то убеждаешь Иванова, что нам с тобой надо вернуться в Загорянку и привести с собой людей! Неужели ты не понимаешь, что как только мы переступим порог убежища, все – финиш, Доктор Менгеле мгновенно заставит нас делать то, что нужно ему!
Алевтина вдруг толкнула его, прижала к стене.
– Холодов, ты дурак! Ты хочешь прозябать здесь, на станции, выгребать навоз за свиньями и мыть полы? Ты ради этого столько пережил? Нет, как знаешь, милый, а я на это не подписывалась. Если мы соберем отряд наших людей, самых лучших и знающих, это будет наш мир, новый мир, в котором будет место технологиям и изобретениям! Без отца и его прихвостня Леушевского! Ты продолжишь заниматься наукой, сможешь создать пластохинон и капли берсерка – без помощи Геннадия, сам! Мы покорим мир, только для этого нужна база, а Иванова уж я сумею убедить. Нужно всего лишь вернуться в Загорянку и убедить лучших бежать с нами, и пусть Доктор Менгеле сидит один в темном бункере. Ты ничего не знаешь про метро, а я слышала многое. Здесь, в центре – Полис, оплот науки, если связаться с ними, представь, сколько возможностей нам откроется! Нельзя бросать начатое, нельзя погружаться во тьму, мы должны идти вперед!
В тусклых красных отсветах глаза девушки лихорадочно блестели, в них было безумие.
– Аля, что ты несешь… – проговорил Дмитрий. Ему стало жутко. Еще одна фанатичка. Такая же, как ее отец.
– Ты меня любишь? – вдруг спросила девушка.
– Да, я люблю тебя, – бессильно прошептал юноша и понял, что попал. Если Алевтина решит идти на поверхность, он не сможет отпустить ее одну. Это конец.
– А раз любишь – будь со мной до конца!
– Не смей спекулировать моими чувствами! – огрызнулся Холодов. Ему стало больно. Неужели он для нее – лишь средство достижения желаемого? Неужели она его не любит и только пользуется?
– Ну, что же ты, – девушка подошла к нему, прижалась, обвивая шею руками, такая теплая, нежная – и нужная. – Я ведь тоже тебя люблю, ты мне дорог, Димочка. Прости, я грубая, злая, но мне тоже страшно и тревожно.
Она поцеловала его в губы, погладила кончиками пальцев по щеке, и юноше стало стыдно за свое недоверие. И все же внутри все бурлило и переворачивалось, сопротивлялось принятию решения.
– Собирайся. Нам нужно выходить. Отправляемся в Раменки – выполнять задание Геннадия, а потом обратно.
– Но если ты все решила, зачем нам… – начал Дима.
– Нам придется задержаться в Загорянке на какое-то время. Поэтому лучше не вызывать у отца подозрений, – отрезала девушка и пошла прочь.
– Я не хочу! – крикнул ей вслед молодой ученый. – Я останусь здесь, иди одна!
Алевтина раздраженно дернула плечами, но не обернулась.
Дмитрий стоял в темноте, на душе было муторно и больно. Нет, у него не осталось сил бороться. Хотелось лечь и забыться.
– Почему все так? Почему все так?! – мучительно шептал он, чувствуя, как по лицу катятся горячие, горькие слезы.
Потому что это – расплата за грехи. «Ты не оставлял людям выбора, считая, что вправе вершить чужие судьбы. Так стоит ли удивляться, что и у тебя не остается иных путей? Смирись, все кончено!»
Путь первый – потерять Алевтину, позволить ей уйти и остаться здесь одному, постепенно погружаясь во мрак. Второй – пойти за возлюбленной, оберегать ее и дальше, и ради нее переступить через себя. И оба варианта Диме категорически не нравились, но третьего было не дано.
Прокручивая в голове возможные ходы, он уже ясно понимал, что сдался. Юноша никогда не отпустит Алю на поверхность в одиночестве. Она слишком дорога ему, его Птичка, первая и единственная любовь. Без нее – не жизнь, так, жалкое существование, поэтому все уже решено.
И как все-таки прав был Доктор Менгеле! Любовь делает слабым, зависимым – дурное чувство, затмевающее доводы разума и логики. Дима был счастлив, что сумел испытать его, и в то же время ненавидел себя за это. Поразительная двойственность разрывала, сводила с ума.
Юноша сам не понял, как оказался на платформе. Пути назад не было. Пусть будет так.

* * *

Спустя несколько часов Дима и Аля стояли на потрескавшемся асфальте, оглядывая заснеженные набережные Москвы-реки.
Наверху возвышалось над кромкой леса величественное главное здание МГУ, в свете тонкого серпа луны оно зловеще подмигивало пустыми окнами и будто само светилось изнутри призрачным сиянием. Впрочем, это была всего лишь игра воображения…
Теперь предстояло пройти узкой тропинкой в гору, до улицы Косыгина, затем дойти до Мичуринского проспекта, а оттуда – дальше наверх, к зданию Гуманитарного института, где остался заброшенным некогда процветающий бункер Алексеевой.
Павел Михайлович настойчиво советовал разведчикам даже не пытаться пробраться мимо сталинской высотки с покосившейся звездой на крыше. Про Университет до сих пор ходили недобрые слухи, сколько смельчаков пропало без вести в зарослях Ботанического сада и в лабиринтах корпусов в надежде разгадать тайны Изумрудного города – жители метро уже сбились со счета и лишь суеверно понижали голос, вспоминая это жуткое место.
Путь мимо главного здания был куда короче, но теперь, стоя над Москвой-рекой на ледяном ветру, Аля и Дима чувствовали себя жалкими и беззащитными перед громадой здания, безмолвно наблюдавшей за спящим городом с высокого холма. Иррациональный, не поддающийся логическим доводам страх гнал прочь от университетской высотки. Лучше было пройти хоть пять, хоть десять лишних километров, утопая в снегу, лишь бы не приближаться и не видеть темные окна, озаряющиеся призрачными отблесками…
Юноша с трудом унимал бешено колотящееся сердце, Москва ему не нравилась, раздражала, пугала. Город жил своей жизнью, и потревожить его покой означало умереть.
Ветер доносил звуки: неясные шорохи, скрежет, шлепанье – все вместе они складывались в песню мира после Катастрофы, мира без людей. «Прочь, прочь, иди под землю, царь природы! Снимай корону, долой человека!» – чудилось молодому ученому.
Но вместе с тем, эта ночь была благосклонна к незваным гостям, по крайней мере, пока. К Мичуринскому вышли быстро – по протоптанной местными разведчиками в снегу тропинке, огибая остовы машин и провалы в асфальте. Дальше стало сложнее, проспект пошел в горку, пришлось замедлиться, освещая фонариками путь. Каждый шаг делали осторожно, боясь провалиться в очередную дыру канализации, руки застывали на холоде, стекла противогазов покрывались инеем снаружи, снижая и без того неважную видимость.
Алевтина вдруг вскрикнула, схватилась за грудь и рухнула на колени в сугроб.
– Что с тобой?!
Дима подскочил, перепуганный, в голове заметались тысячи самых худших предположений.
– Больно… И мокро почему-то, – шепотом проговорила девушка.
– Тише, тише, я сейчас посмотрю, дыши глубже.
Молодой ученый торопливо стянул перчатки, расстегнул на Але защитный костюм, светя фонариком.
– Птичка, ты же родила неделю назад. Я думал, обойдется, но нет – природа распорядилась иначе, пришло молоко. Зачем только, непонятно… Как не вовремя. Но жить будешь. Надо бы вернуться и переждать, у тебя температура, это бывает. Нужно наложить тугую повязку… Давай вернемся на Фрунзенскую и дождемся, пока ты поправишься. Задание от нас уже никуда не убежит, твое здоровье дороже.
Алевтина раздраженно дернула головой.
– Не подождет! – сквозь зубы выговорила она. – Нужно идти. Накладывай свою повязку здесь!
– Это невозможно! Ты замерзнешь сразу же! – бессильно воскликнул Дима. Упрямство подруги начинало его раздражать.
– Тогда пойду так! Не волнуйся, не сдохну! Руку дай, герой, блин! – в голосе девушки послышались злые слезы.
Дима помог ей подняться, Аля застегнула костюм и пошла вперед, ее слегка пошатывало.
– В таком состоянии ты – добыча для первого же мутанта! – юноша догнал ее, схватил за плечо.
– Тебя спросить забыла! Идем!
– Аля! Объяснись немедленно! Почему ты так торопишься назад, в Загорянку? Что ты скрываешь? – интуиция забила во все колокола.
Правильнее всего было бы бросить девчонку здесь одну и спасать свою шкуру, пусть Аля погибает в своем упрямстве. Бежать, скорее бежать отсюда в спасительные подземелья. В душе ожили страх и недоверие. Алевтина была для молодого ученого неразгаданной тайной, близкая – и в то же время бесконечно далекая. Она приближала его в моменты ужаса и отчаянья, как тогда, в туннеле, ища защиты, и отталкивала, когда все было в порядке. Замкнутая, переменчивая, что скрывала дочь Доктора Менгеле? Порой Диме казалось, что его Птичка слишком похожа на отца – такая же беспощадная и жестокая. Не расправится ли она с ним так же, как с несчастными жителями Нагорного, когда он перестанет быть ей нужным?
Впрочем, какой толк от калеки, который уже несколько раз должен был сдохнуть, но по какой-то счастливой – или несчастной – случайности до сих пор был жив и даже пару раз умудрился спасти девушку от смерти? Все это – дело элементарного везения, он не выживальщик, не сталкер, и то, что поверхность давала двоим безумцам шанс, – не его заслуга. Так почему Алевтина так настойчиво требует его компании? Или это сам Дима всеми силами цепляется за свою подругу, желая уберечь ее от всех бед?
Все смешалось и запуталось – странно, страшно и безнадежно. Что дальше? Чем кончится их безумный поход? Задавать такие вопросы после Катастрофы считалось плохой приметой. В мире, где каждое мгновение жизнь могла оборваться самым жестоким образом, не стоило загадывать. Просто жить. Просто выживать.
«А какой смысл выживать? – спрашивал сам себя молодой ученый, едва переставляя замерзшие ноги в глубоком снегу. – Судьба дала мне слишком много шансов, и все я потерял, по своей вине или нет. Когда жизнь превращается в существование, какой в ней смысл? Так, как было раньше, уже не станет никогда, чудовищные перемены произошли, и былого не вернуть. Сгнить на одной из станций метро? Без медикаментов мне скоро конец, рука постепенно теряет чувствительность все выше и выше, и это чудо, что до сих пор не развился сепсис. Даже если удастся вернуться на Фрунзенскую живым, через пару недель – все. Если вернуться в Загорянку, Геннадий Львович может помочь – но какой ценой, чем мне придется расплатиться за жизнь, и стоит ли моя покалеченная тушка того? Я не знаю. Я запутался, мне плохо, очень плохо. И даже вопрос, за что судьба так со мной, не стоит: за прошлое. То самое прошлое, которое мне так ненавистно – и в то же время так дорого. Это какое-то помешательство, шизофрения. Не могу больше. Пожалуйста, пусть все разрешится само собой, пусть все будет хорошо! Не могу больше мучиться… Даже если выход – смерть, мироздание, прошу, подари мне этот выход!»
– Мы пришли, – Аля выдернула спутника из череды тоскливых и тяжких мыслей.
Корпус института встречал разведчиков облупившимися плитками облицовки и темными провалами окон. На снегу отчетливо виднелись цепочки следов, явно не человеческих.
– Видимо, «философы» тут по-прежнему обитают. И, скорее всего, бывшие воспитанники Алексеевой – тоже. Насколько мне известно, они не слишком любят холод, а значит, вероятно, живут в здании или в подвале. Аля, мы с тобой вдвоем не сможем привести мутанта в Загорянку. Если они все по-прежнему обитают в бункере, нам не справиться с целой стаей, – Дима вдруг отчетливо понял все безумие их затеи. Спускаться в подвал, кишащий монстрами, ради… Ради чего?
– По крайней мере, нужно посмотреть, не осталось ли каких-нибудь записей или заметок. Мутанта мы действительно не приведем, но хотя бы добудем что-нибудь, чтобы доказать отцу, что побывали здесь, – ответила Аля.
Как глупо и ребячески прозвучали ее доводы!
Молодой ученый коснулся внутреннего кармана куртки. Да, все на месте. Это – их гарантированный пропуск в Загорянку. Перед уходом с Фрунзенской юноша поговорил с Павлом Михайловичем наедине и попросил отдать блокнот Алексеевой, оставшийся в руках старшего помощника, когда Марину, якобы умершую, выбросили на поверхность вместе с Хохлом и Митей.
Иванов отдал блокнот без споров, ему он был ни к чему. Там оказалась крайне важная для Дмитрия информация о ходе внешних изменений за многие годы приема пластохинона. Ответственная Алексеева записывала точные даты ввода препарата, помечала дозы – в общем, в руках Холодова оказался фактически дневник эксперимента.
Но отчего-то Диме совершенно не хотелось говорить Але, что именно попало ему в руки. Не то чтобы он не доверял любимой женщине, но шестое чувство настойчиво требовало держать находку в тайне.
Молодой ученый еще раз бросил взгляд на затоптанный мутантами снег, на чернеющую пустоту здания за тяжелой, покосившейся створкой дверей, и отчего-то страх отступил. Будь что будет. Проснулось любопытство – как жила Алексеева в своем подземном доме? Чему радовалась, о чем тосковала, что сделало ее такой, какой она стала?
«Наверное, я сошел с ума…» – подумал Дмитрий и усмехнулся. Ну что же, пожалуй, безумие – это выход, по крайней мере, пожирающая заживо тоска и отчаяние растворились в приступе бестолковой отваги и истерического, маниакального веселья.
В само здание разведчики не стали заходить, опасаясь встречи с «философами», обогнули его и спустились вниз, на парковку. Было темно и тихо, виднелись сгоревшие остовы машин, искрошенный бетон – все, как описывала в своем дневнике Марина.
Дима остановился и прислушался. Нет, ни звука. Абсолютная тишина, нарушаемая только дыханием двух людей, неведомо зачем явившихся сюда.
А вот и дверь. Открытый настежь круглый люк в полу. Спуститься туда означало отрезать себе все пути назад – если внутри обитают бывшие воспитанники Алексеевой, это верная смерть.
– Пошли, – молодой ученый коснулся плеча застывшей в нерешительности Али и первым спустился вниз, в тамбур. – Ты сама хотела идти сюда, теперь не трусь. Здесь никого нет.
Девушка передернулась, но слабость не показала, полезла следом. Дима сам удивился своей жестокой решимости. Отступить бы, такой момент упущен…
«Ну уж нет. Ты затащила меня сюда, из-за тебя я слишком многое пережил, Алевтина. Теперь терпи – мы на задании!» – жестко и зло думал юноша, освещая фонариком стены.
Было по-прежнему тихо. Где-то внизу гулко срывались капли, стучали о бетонный пол. Без заботливых рук своих жителей бункер медленно умирал, штукатурка от влаги пошла трещинами, на петлях и замках дверей проступила ржавчина. И все же каждая черточка, каждый метр жизненного пространства говорили о том, насколько любимым и обжитым было это последнее пристанище.
Здесь не было опасности. Просто заброшенный подземный дом, пустой и безжизненный.
Алевтина остановилась на пороге одной из маленьких комнатушек первого этажа, светя фонарем. Бурый от впитавшейся крови пол. Открытый сейф, бумаги разбросаны, с кровати сдернуто покрывало и валяется в углу, скомканное.
Возле открытой двери – высохший труп мужчины, без ног, с распоротым горлом, рот раскрыт в предсмертном крике ужаса.
– А вот и Хохол… – вздохнул Дима. Всего лишь мертвое тело. Покойся с миром, дружище.
Последнее пристанище Алексеевой. Место, где все начиналось, здесь же все и должно кончиться. Марина развязала эту страшную историю, которая вовлекла в поток бед и несчастий столько людей. Ангел смерти мира после Катастрофы. Пусть все останется здесь, цикл завершился. Теперь жизнь должна пойти иначе.
Аля перебирала раскиданные по полу документы. Ничего интересного. График вылазок на поверхность, какие-то инструкции для дежурных, два старых календаря, нарисованные от руки, обычная рутина жизни в убежище. Ничего ценного.
– Вряд ли мы найдем что-то еще. Разве что склад может представлять интерес, он этажом ниже. Давай спустимся, и надо бы уходить, – юноша посветил фонариком в коридор.
Острое предчувствие опасности затопило сознание, но, поддавшись какому-то порыву, молодой ученый направился к лестнице, ведущей вниз.
– Дима! Здесь больше ничего нет. Пойдем! Пожалуйста, пойдем! – в глазах Али вдруг промелькнул страх.
Она замерла у дверей кабинета, прислушалась. Едва уловимый, почти неразличимый звук, будто крадется зверь. Дмитрий тоже услышал. Резко обернулся, луч фонаря мазнул по стенам, по круглому люку гермозатвора.
Юноша поднял маску противогаза, принюхался, и у него на лице отразилась паника. К запаху гнили и сырости примешивался тонкий запах тухлых яиц. Ловушка. Не успели, попались. Мутанты, бывшие воспитанники Алексеевой, снаружи, и скоро будут здесь, а они вдвоем заперты, пойманы, как мыши в клетке.
– Вниз! Скорее! – прошептал Дима, подталкивая оцепеневшую Алевтину к лестнице, ведущей на нижние этажи.
Шестое чувство, не поддающееся логике и разуму, влекло его туда, заставляло пойти против здравого смысла.
Звуки становились громче. Мгновение – и мутант ворвался в бункер. Изогнутая страшным горбом спина, жуткий оскал, красные глаза с узким вертикальным зрачком. И все же в этом искореженном радиацией и пластохиноном создании угадывался человек.
Аля обернулась, оступилась, юноша подхватил ее под локоть и потянул за собой.
– Скорее!
– Куда?! Надо на выход, прорываться на поверхность! – взвизгнула девушка, пытаясь вырвать руку.
– Не прорвемся! Верь мне! – отчаянно крикнул Дима и метнулся к лестнице.
Загнать себя еще глубже под землю, откуда не было выхода, казалось сущим безумием, но интуиция звала, терзала, требуя подчиниться.
Дмитрий почти силой потащил Алю вниз, ей оставалось лишь последовать за ним, иначе она рисковала сломать шею, упав с шатких ступеней.
Юноша захлопнул за собой люк, попытался повернуть механизм, но от влаги и холода его заклинило. Времени не было. Луч фонарика выхватил из темноты покрытый темными разводами застарелой крови бетон, несколько человеческих тел, обглоданных до костей, – воспитанники Алексеевой съели своих жертв, старую гвардию, но почему-то побрезговали Хохлом.
В самом конце зала виднелся люк, ведущий вниз, туда, где когда-то были рельсы туннеля Метро-2. Молодой ученый силой увлекал Алевтину за собой, подчиняясь странному зову. Сверху пару раз стукнула тяжелая крышка гермозатвора на верхнем этаже, потом с грохотом откинулась, и лавина мутантов хлынула по лестнице вниз.
Они будто пели, преследуя свою добычу: нисходящее глиссандо, сверху вниз, сверху вниз, как сирена Катастрофы, оно замораживало разум, лишало воли к сопротивлению, ноги становились каменными, каждый шаг был подвигом.
Алевтина пошатнулась и упала на колени, теряя драгоценные секунды. Дима схватил ее за шиворот, сбросил вниз и сам прыгнул следом.
– Снимай противогаз, открой рот как можно шире и крикни, это поможет! – на бегу бросил юноша.
Девушка завизжала так громко, как только могла, на пару мгновений страшный вой прекратился, и Алевтине тотчас стало легче.
Холодов бросился к гермозатвору, хотя знал, что он давно закрыт. И вдруг интуиция, так уверенно ведущая его сюда, замолчала. Молодой ученый мгновенно взмок от ужаса. Неужели это была игра воспаленного разума, и они в ловушке? Фонарь бешено дергался из стороны в сторону в дрожащих пальцах.
– Вот же оно! – вдруг крикнул Дмитрий.
Мутанты из бункера в Раменках отличались особой любовью к раскапыванию земли. Под гермоворотами темнел узкий лаз, но туда вполне мог пролезть человек. Судьба дала разведчикам шанс.
– Быстрее! Аля, быстрее! – юноша указал на провал в земле, перепуганная девушка рыбкой нырнула под затвор, мелькнули выпачканные бурым ботинки. Холодов с трудом пролез следом, и они вдвоем обнаружили себя на противоположной стороне, в туннеле, ведущем в неизвестность.
Отчего-то здесь не было пола, рельсы лежали на шпалах и щебенке, за годы дерево сгнило, камни осыпались, местами был виден грунт. Это и спасло разведчиков – будь под затвором бетон, этого лаза никогда бы не получилось. Впрочем, если сюда смогли пролезть люди, то что мешало это сделать и мутантам, выкопавшим такую нору?
В проеме сначала показалась голова, затем воспитанник Алексеевой рыкнул и практически целиком выбрался в туннель.
– Бежим! – крикнул Дима.
Двое помчались вперед, не разбирая дороги в темноте, каким-то чудом в свете фонариков ухитряясь разглядеть шпалы и повороты. Их преследовали. Сзади доносился топот множества лап по сухой, рассыпающейся земле, удушающий запах сероводорода бил в нос, но противогазы надевать не было времени. Туннель резко пошел вниз и разделился на два рукава, беглецы, не сговариваясь, выбрали правый.
Мутанты остановились на развилке, несколько мгновений было слышно, как меняются интонации их жутких выкриков, будто они совещались между собой, как поступить.
По инерции Дима и Аля пролетели еще несколько десятков метров и остановились, прислушиваясь. Погоня осталась позади, воспитанники бункера в Раменках не стали преследовать разведчиков.
От греха подальше еще несколько сотен метров прошли молча, и лишь когда звуки окончательно стихли во мраке за спиной, молодые люди решились остановиться и отдышаться.
Алевтина сползла по стене, хватаясь за грудь, от бега и нервного потрясения ей стало совсем худо. Ее трясло, на лбу крупными каплями выступал пот.
– Птичка, мы спасены, – шепотом проговорил Дмитрий, прижимая девушку к себе, баюкая в объятиях.
– Мне плохо… – пробормотала Аля. Она отвернулась к стене, и ее мучительно вырвало.
Молодой ученый достал из рюкзака флягу, дал подруге напиться, из поясной сумки извлек шприц, набрал из ампулы лекарство.
– Тебе скоро станет легче, потерпи немного. Нам нужно идти, не стоит тут задерживаться, – прошептал юноша, помогая Але подняться.
Они медленно пошли вперед, освещая путь почти разрядившимися, тусклыми фонариками. Обычный темный и сухой туннель, нет чувства страха, нет тревоги, преследовавшей их, когда они спустились под землю на Лосиноостровской, а может быть, просто страдания и переживания последних дней притупили все ощущения.
– Изумрудный город, Невидимые Наблюдатели, страшное-ужасное Метро-2, – недовольно ворчал молодой ученый, пытаясь рассеять гнетущую атмосферу. – Третий день шарахаемся по туннелям хваленого Д-6, и хоть бы один этот их наблюдатель вышел, а? Темнота, пустота, только дрянь всякая водится. Что там Алексеева в своем дневнике писала? Что за гермозатвором – прямой путь в Университет? Да ни черта тут нет, может, и хорошо, что заслон не открывался никак, вот бы разочарование было…
– Да ты подожди, может, мы не тот туннель выбрали, – со слабой усмешкой отмахнулась Алевтина. – Надо было налево пойти, авось как раз в Изумрудный город и вышли бы. А что, ты бы там среди своих жил, ученые же, интеллигенция. Это я тут – пролетариат. А если серьезно… Знаешь, все, что есть под землей хорошего, тщательно оберегается, и пока тебя не позовут, ничего ты не найдешь, упрешься в закрытую дверь. Это только чертовщина всякая сама в руки лезет… Тут ни воды, ни газов, ни монстров – хоть за это спасибо скажи. Идем – и слава богу, может, куда и выйдем.
Шли долго, больше двух часов, осматривая стены в поисках вентшахты, по которой можно было бы подняться на поверхность. Девушка с трудом переставляла ноги, ее мутило от боли и усталости, но в глазах были решимость и надежда. Они возвращались домой. Пусть ненадолго, пусть – с планом побега в дальнейшем, пусть к ненавистному Доктору Менгеле прямо в лапы – но домой, туда, где точно будет теплая постель, безопасность и сытный ужин.
Наконец Дима приметил на стене скобы лестницы, ведущей под потолок туннеля и выше. Разведчики натянули противогазы и поспешили наверх. И вот, наконец, свобода. Туннель вывел их на окраину Москвы, Дима узнал это место. Всего-то несколько сотен метров до станции Лосиноостровская.
– Дьявол! – выругался молодой человек.
В начале их страшного похода они совсем чуть-чуть не дошли до правильной шахты, ведущей в нужный туннель. Значит, их было два. Один – полуразрушенный, затопленный, где водилась неведомая жуть, черная труба, забравшая кровавой данью пятерых. И второй – чистый и сухой, ведущий напрямую в Раменки. Всего какой-то жалкий километр – и все были бы живы.
– Твою мать… Как же так, – простонала Алевтина. Она тоже поняла.
Какая несправедливая судьба. Проклятое Метро-2, кротовьи ходы, вырытые правительством. Власть имущие сгинули в день Катастрофы – а их страшные тайны остались неразгаданными, и цена этого знания – человеческие жизни.
– Надо идти. Поздно уже сожалеть, что было, то было. Мы с тобой живы, а значит, не все потеряно. Пойдем, – Дима с трудом взял себя в руки. Его трясло от осознания того, какую роковую ошибку они совершили парой дней раньше.
Шли молча, погруженные в тяжелые раздумья. Алевтина вдруг остановилась.
– А мы ведь так ничего и не нашли… Зря, выходит, все было? – в ее глазах промелькнуло столько отчаянья, что юноша не сумел удержаться.
Он вытащил из кармана блокнот, протянул Але. Девушка пролистала несколько страниц.
– Откуда это у тебя? – нервно спросила она.
Юноша замялся, боясь сказать правду, но дочь Доктора Менгеле поняла его без слов, взглянула с яростью.
– Так он был все это время в твоем кармане? Ты не сказал мне? Обманул? Потащил под землю, когда я уже засомневалась и почти передумала?! Из-за тебя мы чуть не сдохли! Какого черта происходит?! – крикнула она.
Дима попятился, не ожидая такого напора. На него нахлынула горячая волна стыда. Ведь он действительно знал, что в бункере Алексеевой больше ничего нет, но зачем-то решил геройствовать, проучить девчонку, и едва не погубил ее. Зачем? Молодой ученый не мог найти ответ. Слишком уж много чувств заставляла его испытывать Птичка, то приближая, то отталкивая. Как и у ее отца, между доброй улыбкой и гневом – считанные секунды, ее настроение менялось настолько мгновенно, что невозможно было ни предугадать, ни предотвратить. Эта карусель доводила до исступления, мучила, ведь юноша действительно любил эту женщину.
– Прости… Я хотел показать позже, но все так вышло… – замямлил он.
Алевтина сунула дневник в свой рюкзак и быстро пошла прочь, не оборачиваясь.
– Птичка, прости меня, я не хотел… – безнадежно проговорил Дима ей вслед.
Он поплелся за ней, как побитая собачонка, внезапная решимость сменилась унынием и бесконечной усталостью, заныло тело.
Они подходили к заводу Метровагонмаш. В какой-то момент Аля и Дима остановились, как вкопанные, не сговариваясь, подняли оружие и прислушались. По снегу тянулась цепочка следов, будто человек шел, подволакивая ногу, – совсем свежих, их еще не занесло снегом.
И вдруг в тишине послышался пронзительный детский плач. Алевтина вздрогнула, пистолет запрыгал в дрожащих пальцах. Дурной знак… Детей на поверхности быть не может, а вот тварей, умеющих подражать реву младенца, – полным-полно.
– Что это? Да кончится ли когда-нибудь эта чертовщина? – сдавленно проговорила девушка.
А ребенок продолжал надрываться, плач переходил в хриплые всхлипы и начинался с новой силой.
– Останься здесь. Я проверю, – торопливо бросил Дима и пошел на звук.
Он почему-то был уверен, что это не мутант. Через пару десятков шагов следы оборвались у моста, под которым в осыпавшемся от времени коллекторе текли черные воды Яузы. Под железнодорожной насыпью юноша увидел молодую женщину, явно мертвую уже несколько часов, ее белое лицо и синие губы не оставляли в том сомнений.
А рядом с ней, сползший в сугроб почти по шею, закутанный в рваные грязные тряпки, надрывался младенец. Рыжий пушок на голове, широко раскрытые глаза с красноватой радужкой, распахнутый рот полон зубов.
Холодов узнал его. Он уже видел этого малыша в убежище Метровагонмаш, его на руках вынесла сама Алексеева, но тогда на приказ Рябушева отдать младенца ответила отказом. Сережа Иваненко. Сын Марины и Евгения, чудесным образом выживший после того, как его утащили собаки. Значит, мертвая девушка – Ольга, каким-то образом ей удалось спастись от стаи и выходить малыша. Но – почти месяц на поверхности, как?!
– Этого не может быть… Не может… – безумно шептал Дима, подхватив рыдающего мальчонку на руки.
Ребенок хрипел, его кожа побелела от холода, кроху срочно нужно было накормить и согреть.
Аля выглянула из-за плеча юноши.
– Как он сюда попал?! – удивленно спросила она, не зная, кого именно подбросила им судьба.
– Я не знаю. Мы никогда не узнаем. Это ребенок Алексеевой, пропавший в конце декабря. Аля, это провидение прислало нас, у тебя появилось молоко, ровно в тот момент, когда это нам так необходимо! – от нахлынувших эмоций юноша начал заикаться. – Покорми его скорее, тогда у нас есть шанс доставить малыша в Загорянку живым! И тебе сразу же станет легче и лучше!
Алевтина не стала спорить, устроила замерзшего до синевы младенца под курткой. Сережа благодарно приник к груди и затих.
– Отец много говорил об этом мальчонке, но все были уверены, что он мертв, – задумчиво протянула Аля. – Папаша сожрет свой халат от восторга, этот ребенок – наша безбедная жизнь.
Дима побледнел, сделал шаг назад, перекрытия моста угрожающе хрустнули под его шагами. Молодой ученый замер на самом краю, над черной водой.
– Нет. Так нельзя, Доктор Менгеле замучает его до смерти! – в ужасе прошептал он.
Ему стало невыносимо горько. Почему, почему они появились здесь именно сейчас, когда пути назад уже нет?! Почему этот малыш не погиб тихо, замерзнув в снегу, чтобы перед смертью испытать умиротворение и тепло?! Отдать ребенка Геннадию Львовичу означало обречь Сережу на долгие и болезненные эксперименты, уж кому-кому, а юноше это было прекрасно известно. Оставить его в снегу, будто ничего и не было, уже не позволит совесть.
– Аля, нам нужно вернуться в Москву. Как угодно, куда угодно, но этого ребенка нельзя отправлять в Загорянку! Он умрет там, жестоко и мучительно, твой отец не оставит его в покое, это же уникальный генетический материал!
– Вот именно! – Аля встала, придерживая малыша рукой. – Уникальный материал! И ты поможешь отцу в этих экспериментах, вместе вы сделаете великие открытия! Идем. Нам нужно как можно скорее попасть домой.
– Нет… – Дима упрямо опустил голову. – Немедленно отдай младенца. Мы отправимся в Москву, а ты чеши на все четыре стороны, здесь тебе уже ничего не угрожает.
Он сделал шаг вперед, протянул руку, пытаясь отобрать Сережу. Аля отступила на полшага, стащила противогаз и пристально посмотрела в лицо молодому ученому.
– Прости, – прошептала она, и в огромных глазах на секунду блеснула боль и блестящие капельки слез. – Но этот мир не для тебя. Прощай.
А в следующее мгновение Дмитрий уже летел с моста в ледяную черную воду. Тело тотчас сковало холодом, мокрая одежда потянула ко дну.
Не может быть. Она столкнула его, Аля, любимая Птичка, столкнула! Зачем, за что?!
Руки обжигало холодом, одна, онемевшая, не слушалась, повисла плетью, вторая скрюченными пальцами пыталась загребать воду. Дима забился, заметался, делая себе только хуже, спасения уже не было. Дыхание перехватило, перед глазами встала пелена.
– Аля! Помоги мне! – отчаянно крикнул юноша, тщетно пытаясь удержаться на плаву. Его затягивало под лед.
Последнее, что он увидел, – перекошенное от горя, залитое слезами лицо Алевтины. А потом – обжигающая боль в груди и темнота…

Эпилог

Девушка сидела на полу в кабинете Доктора Менгеле, отец устроился в кресле, а она – у его ног, уткнувшись лицом в полы белого халата. Плечи Али вздрагивали от рыданий, а Геннадий Львович перебирал ее спутанные каштановые волосы, гладил по голове, утешая.
– Все пройдет. Ему действительно не было места в этом мире, ты оказала Диме милость, оборвав его жизнь. Успокойся, он не мучился и умер легко, а здесь… Мальчишка страдал от своей внезапно проснувшейся совести, ты думаешь, если бы он вернулся, было бы легче?
Аля подняла голову, ее карие глаза опухли от слез.
– Почему ты не мог оставить его в покое? – проговорила она.
– Потому что он слишком много знает. Как только Леушевский увидел бы в нем моего конкурента, но легко управляемого, – мигом сорвался бы с крючка. Нам это надо? Ты прекрасно знаешь, что у меня впереди еще множество открытий, а для этого нужна база, – спокойно ответил Доктор Менгеле.
– Я любила его!
– Нет, не любила. Если бы любила, осталась бы с ним на Фрунзенской, – жестко, но беззлобно сказал мужчина.
– Я была верна тебе. Выполняла твой приказ, – бессильно всхлипнула Алевтина.
– Потому что меня ты любишь больше, чем кого-либо еще. Я твой отец, в конце концов.
Девушка поднялась, села к Геннадию на колени и прижалась щекой к плечу.
– Папа, мне так плохо… – прошептала она. – Я столько лгала, столько жила без тебя… Ты прав, тебя я люблю больше всех остальных, поэтому я предала Диму, но мне так горько, так больно. Наверное, его я тоже любила.
– Тише, тише, Ася, малышка, все забудется. Я рядом, ты всегда будешь моей девочкой, единственным человеком, который мне дорог в этом мире.
– Я завралась. Пересказывала Диме жуткие небылицы – про тебя, про то, как пыталась тебя убить. Боже, какая ложь и бесконечная чушь!
Геннадий Львович и Алевтина многие годы тщательно скрывали свои теплые чувства друг к другу. Доктор Менгеле боялся, что на него, почти безграничного властелина подземного убежища в Мытищах и лучшего друга генерала Леушевского, смогут оказать давление через Алю, если узнают, как она ему дорога. Алевтина безоговорочно слушалась отца, поэтому на людях они разыгрывали неприязнь и открытый конфликт. Девушка и ученый постоянно придумывали, как бы еще показать всем, насколько они ненавидят друг друга.
Вязникова-младшая осталась жить в Загорянке, часто выбираясь в Мытищи повидаться с отцом. Ее постепенно начинало раздражать то, что она не может открыто проявлять свои чувства, приходилось таиться и скрываться.
Впрочем, испытывая к дочери нежность, Геннадий все же был жесток в своих методах воспитания. Порой Вязниковы кричали друг на друга до хрипоты, бросались упреками, Аля не раз и не два возвращалась в синяках после их встреч, но продолжала боготворить отца и верить, что рано или поздно можно будет перестать хранить тайну.
Очередной конфликт у них с отцом возник в тот день, когда девушка под видом пленницы возвращалась в Мытищи, якобы после попытки убить Доктора Менгеле с помощью дрессированного мутанта Шварца. Они так поспорили, что ученый отдал приказ стрелять в непослушную девчонку, и Аля сбежала, нашла приют в Нагорном.
Геннадий Львович много раз пытался вызвать ее обратно, но год Птичка показывала характер, а потом забеременела. Во избежание лишних сплетен отец и дочь приняли решение вернуть Алевтину в Загорянку сразу после рождения ребенка. Но все пошло не так… И вот, казалось бы, когда уже не было смысла таиться, когда можно было открыто заявить – да, мой отец мне дорог! – появился Дима и внес смуту и разлад в отношения Али и Геннадия.
Когда дело дошло до того, чтобы заставить юношу открыть секрет противоядия и склонить к сотрудничеству, Аля сама предложила ученому стать жертвой. Доктор Менгеле согласился не сразу, боясь, что его ученик может не успеть, но девушка, бесконечно преданная мужчине, пошла на страшные мучения ради их высшей цели. А дальше…
План Вязниковы придумали вместе. Холодов должен был помочь доставить мутанта и исчезнуть из их жизни навсегда.
Перед вылазкой на поверхность Аля долго рыдала у отца на плече, умоляя оставить юношу в живых, но Доктор Менгеле был непреклонен, и дочь покорилась. Выходя из Загорянки четыре дня назад, Алевтина точно знала, что Дмитрий больше никогда не спустится в этот бункер.
Все сложилось так, как задумал Геннадий Львович. Его взбунтовавшийся ученик был мертв, а в качестве потрясающего бонуса нашелся Сережа Иваненко, предмет давних вожделений ученого, и дневник эксперимента Алексеевой.
Аля отошла и села в кресло напротив, поджала под себя ноги.
– Почему он? Почему мы не могли быть счастливы, папа? – горько прошептала она.
– Потому что так было нужно, малышка. Прими это и не вини себя, ты оказала милосердие. Ему оставалось совсем немного, Дима был болен и слаб, дорога измотала его. Он ушел легко, и теперь в лучшем мире. А у нас с тобой другие цели, мы должны идти вперед и держаться вместе. И теперь все точно будет хорошо.
Над Загорянкой занимался рассвет. Алевтина стояла на холодном ветру, глядя, как алое солнце медленно поднимается над белоснежной кромкой леса.
Нет, Диме действительно не было места в этом мире сволочей и лжецов, не было места рядом с ней, с той, что так запросто предала его и убила собственными руками.
Покойся с миром, милый друг. Ты искупил свою вину, твои мертвецы тебя прощают, отправляйся к ним и будь счастлив в ином мире.
А нам – новая страница истории. Это вас больше нет. А мы по-прежнему существуем.

Москва, июль 2018 – январь 2019 

Приветствую, дорогие читатели! Надеюсь, заключительная часть трилогии пришлась по вкусу и стала достойным продолжением предыдущих двух книг.
Я была уверена, что «Нас больше нет» станет финалом истории про Марину Алексееву, ее проклятый бункер и разрушенные Мытищи, мне казалось, что была поставлена жирная точка – но это была ошибка в самой себе. В какой-то момент из раздумий родилась идея… Даже не продолжения – альтернативной точки зрения на происходящее, а развитие этого сюжета пришло потом, в творческом процессе. Получился этакий сиквел с элементами «вбоквела» – на страницах снова встреча с героями, уже погибшими в прошлой книге, но совсем под иным углом.
На самом деле, у меня давно зрела идея создать историю кающегося преступника, мне любопытны психологические перипетии такой личности, его жизни и окружения. Можно ли простить того, кто загубил сотни жизней, но признал свою вину и искупил ее страданиями? Можно ли подать руку преступнику, если он сам слаб, измучен и нуждается в помощи?
К слову, тема христианского покаяния мне никогда не была близка. Особенно всех этих кающихся разбойников – всю жизнь воровал и убивал, перед смертью обратился к Богу и – оп! – в Рай. Нет, так это не работает. Вину искупают кровью и болью. И мой главный герой Дима Холодов сполна получил за свои деяния.
Самым неоднозначным получился образ Алевтины Вязниковой. Я до конца не была уверена, хочу ли, чтобы девушка оказалась предательницей, а может, все-таки, хеппи-энд, ну на крайний случай, трагическая случайность? Но – пришлось остаться верной себе.
Честно, безысходность и отчаянье в моих книгах практически ничем не разбавлены, как сказал один мой знакомый, «твои книги, как водку, надо закусывать», и лучшего определения не придумать. Закусывайте, друзья, желательно – любовным романом или ироническим детективом. Заключительная часть трилогии даже для меня мрачновата – и за это нравится мне еще больше.
Ну и еще, конечно, одно: я очень хотела вернуться в антураж «Изоляции» в третьей части, не даром ее рабочее название было «Раменки». Хотелось снова вспомнить бункер Алексеевой, и он преподнес неожиданную тайну – ведь все эти годы за таинственным гермозатвором была пустышка, туннель в сторону Мытищ, и никаких страшных тайн…
Что же, надеюсь, что все три части доставили удовольствие, и конечно же, не прощаюсь – еще увидимся на страницах новых книг.
И традиционно – хочу поблагодарить тех, кто помогал мне на творческом пути. Прежде всего – моего мужа, Алексея Брауна, за безграничное терпение. Александру Верман – за поддержку и дружеские советы. Альбину Карих – за яркий образ для главной героини и огромное обаяние. Игоря Илюшина – за творческие советы и взгляд с точки зрения пишущего автора, желаю успехов! Ну и конечно, наш замечательный коллектив редакции, Вадима Чекунова, Анну Калинкину, Леонида Добкача, художников, корректоров и всех-всех-всех!
До новых встреч!

Ваша Мария Стрелова